Авторизация

Сайт Владимира Кудрявцева

 
» » » Зигмунт Бауман. Природа и культура

Зигмунт Бауман. Природа и культура

  • Закладки: 
  • Просмотров: 260
  • печатать
  •  
    • 0


8 глава кн. Зигмунда Баумана "Мыслить социологически" (Москва, Аспект-пресс, 1996)

Посмотрите на этого коротышку. Бедняга, природа его явно обделила, — говорим мы с жалостью и сочувствием. Мы не виним человека за его невнушительный рост. Нас про­сто поражает, что он ниже многих людей, которых мы знаем, а именно: ниже «нормального» роста. Но нам и в голову не прихо­дит, что где-то кто-то может сделать человека выше. Насколько нам известно, ростом невозможно манипулировать; рост — это, так сказать, приговор природы, который обжалованию не подле­жит. Нет способов отменить или аннулировать его. Нет другого выбора, кроме как принять его и жить с ним по мере сил. «По­смотрите, какой толстяк, — говорим мы уже со смехом. — Должно быть, он обжора или пивная бочка. Стыдно. Он должен что-то делать с собой». В отличие от роста толщина человеческого тела, как нам кажется, находится во власти человека. Ее можно умень­шить или увеличить. В этом нет ничего неизменного. Вес человека может и должен регулироваться, чтобы соответствовать нужному стандарту. Люди сами отвечают за свой вес, у них есть обязатель­ства в этом отношении, и им должно быть стыдно, если они ими пренебрегают.

Чем отличаются друг от друга эти два случая? Почему мы реа­гируем на них по-разному? Ответ дает нам знание того, что люди могут сделать, и наше убеждение в том, что они должны делать. Во-первых, встает вопрос: что находится «во власти человека», когда он что-либо предпринимает (доступны ли ему существующие зна­ния, навыки, технологии и может ли он их использовать, чтобы преобразовать по своему вкусу тот или иной аспект или фрагмент мира). Во-вторых, вопрос заключается в том, существует ли стан­дарт, норма, которой это «что-либо» должно соответствовать. Другими словами, есть вещи, которые люди могут изменить, сделать иными, нежели они были раньше. К ним следует относиться ина­че, чем к вещам, которые не доступны власти человека. Первые мы называем культурой, вторые — природой. Поэтому если мы представляем себе нечто как относящееся скорее к культуре, не­жели к природе, то мы имеем в виду, что данной вещью можно манипулировать и что существует желаемое и «правильное» ко­нечное состояние такой манипуляции.

В самом деле, если вы представите себе подобную ситуацию, то само слово «культура» во многом предполагает именно это. Оно оживляет в памяти труд фермера или садовника, который тща­тельно обустраивает клочки земли, отвоеванные у дикой природы, и культивирует их, отбирает семена для посева и саженцы, удоб­ряет их, прививает растения, придавая им нужный вид, т.е. вид, который он считает соответствующим данным растениям. Но на самом деле фермер и садовник делают больше, чем только это. Они также выпалывают нежелательных гостей, «незваные» расте­ния, которые выросли здесь «по своему усмотрению» и тем самым испортили аккуратную планировку участка, снизили запланиро­ванную урожайность поля или повредили эстетическому идеалу сада. Именно подсчет урожайности или идея порядка и красоты разделили все растения на полезные, достойные заботливого ухо­да, и сорняки, подлежащие выкорчевыванию, потраве или избав­лению от них каким-либо другим способом. Именно фермер или садовник составляют картину «порядка вещей», а затем использу­ют свои навыки и орудия для воплощения в жизнь этой картины (заметим, что в большинстве случаев навыки и орудия, которыми они уже обладают, определяют границы воображения фермера или садовника; только такие представления о порядке воспринимают­ся как вполне реальные при данном уровне развития искусства). К тому же они предлагают и критерии различения порядка и бес­порядка, нормы и отклонения от нее.

Работа фермера или садовника является показательным примером культуры, она выступает как деятельность, имеющая цель, причем особого рода цель, а именно: придание определенной час­ти реальности той формы, которая иначе не появилась бы без оп­ределенного усилия внедрить ее. Культура занимается тем, что делает вещи отличными от того, чем они были и могли бы быть без нее, и тем, что сохраняет их в этой искусственной форме. Куль­тура занимается также тем, что внедряет и сохраняет порядок и борется против всего, что отклоняется от этого порядка, нарушает его и, с ее точки зрения, выглядит как хаос. Культура вытесняет и замещает «естественный порядок» (т.е. положение вещей, каково оно есть без человеческого вмешательства) искусственным, спла­нированным. Культура не только внедряет искусственный поря­док, но и развивает его. Культура означает предпочтение. Она превозносит один порядок как наилучший, возможно даже — един­ственно хороший, принижая при этом все другие варианты как неполноценные или в целом беспорядочные.

Граница между природой и культурой зависит, конечно, от имеющихся в нашем распоряжении знаний и навыков, а также от того, существует ли у нас намерение использовать их для достиже­ния целей, не ставившихся ранее. В целом же развитие науки и технологии увеличивает возможности манипуляции считавшими­ся до сих пор «естественными» явлениями и тем самым расширяет область культуры. Возвращаясь к нашему первому примеру, мы можем надеяться, что технологии и практика генной инженерии, химической промышленности, а также профессионализм медицин­ских работников когда-нибудь вполне смогут изменять рост чело­века, поднимая его из естественных рамок на уровень культурного стандарта: рано или поздно технологии манипулирования генами или лекарствами, воздействующими на рост тканей и органов тела, позволят предотвращать уменьшение роста человека ниже желае­мого стандарта, который тогда станет нормой. Правильный рост, как и правильный вес, мог бы уже сегодня стать предметом кол­лективного внимания и личной ответственности.

Давайте, однако, остановимся несколько подробнее на нашем воображаемом примере, поскольку он иллюстрирует еще одну важ­ную черту культуры. Если для регуляции роста будет использо­ваться генетический контроль, то решать, какого роста быть чело­веку, будет не он сам, а другие; скажем, это будут родители, кото­рые сами установят, каким быть их отпрыску; или это будет закон, написанный и применяемый государственной властью, которая будет решать, какой рост граждан является правильным; или это будет заключение медицинского специалиста, который порекомен­дует, что является «нормальным», а что — «ненормальным» разме­ром человеческого тела. То есть, как бы то ни было, но обладатель тела будет вынужден принять заключение других или (как в случае с генной инженерией) его принятие или непринятие просто не будут иметь значения. Культура, демонстрирующая растущую мощь человечества в целом (можно сказать, его растущую независимость, свободу от природы), может проявляться для отдельного человека во многом подобно законам природы, как рок, против которого не взбунтуешься.

Как показывает наш пример, культура — это действительно человеческая активность, но активность, которую одни люди ис­пытывают на других. Как и в случае с садом, в любом культурном процессе роли культурного садовника и окультуриваемых им рас­тений безусловно различаются и не смешиваются. Причиной не­самоочевидности такого разделения в случае с «человеческими рас­тениями» является то, что зачастую неясно, кто «садовник». Власть, стоящая за нормой, которую индивиды вынуждены соблюдать или по образцу которой они сформированы, как правило, размыта и анонимна. Невозможно указать точно, где она находится. Огром­ная и подавляющая власть, формирующая человеческое тело и сознание, проявляется в форме «общественного мнения», моды, «общепринятого мнения», «мнения экспертов» или даже такого неуловимого образования, как здравый смысл, являющийся об­щим, но ничьим в отдельности. Может показаться, однако, что существует некая абстрактная, неосязаемая, неопределенная куль­тура сама по себе, которая и заставляет людей делать что-либо, например, красить губы, а не уши, или мочиться в одиночестве, а пить в компании. Культура становится некой иллюзорной «суб­станцией»; она кажется прочной, тяжелой, весомой и непоколе­бимой. С точки зрения, удобной для человека, который считает любое сопротивление господствующим формам жизни рискован­ным и неблагодарным занятием, она может показаться неотличи­мой от остальной реальности «вовне». Она не кажется менее «ес­тественной», чем само естество. Конечно, в нем мало искусст­венного, если искусственность означает быть сделанным людьми и таким образом располагать чьим-то решением или согласием под­держки. Несмотря на свое явно рукотворное происхождение, куль­тура, как и природа, прочно и неприступно возвышается над воз­можностями индивида. Как и природа, она защищает настоящий порядок вещей. Хотя никто не сомневается в том, что сельское хозяйство или садоводство есть дело рук человеческих, в случае же с «человеческой культурой» подобная истина глубоко упрятана или по меньшей мере скрыта. Но от этого истина не становится мень­шей, чем в других случаях.

Как только вы пристальнее посмотрите на «рукотворные эле­менты» своей жизни, вы, вероятно, заметите, что они входят в вашу жизнь двумя путями; или, говоря иначе, действия, вызван­ные внедрением и поддержанием искусственного, «рукотворного» порядка, могут быть двух типов. Это действия, направленные, во-первых, на окружение, во вторых, — на индивида. Первые регули­руют, упорядочивают ситуацию, обстоятельства, в которых прохо­дят жизненные процессы индивида; вторые формируют мотивы и цели самих жизненных процессов. Первые делают жизненный мир человека менее случайным, более регулярным, таким, что опреде­ленное поведение становится более уместным и разумным и, в конце концов, более вероятным, чем какой-либо другой его вид. Вторые делают человека более расположенным к выбору опреде­ленных мотивов и целей из огромного множества других, какие только можно представить себе. Заметим, что эти два аналитичес­ки различаемых типа не являются взаимоисключающими по своему применению и результатам, как не являются они и не зависящими друг от друга. Мое окружение, как и окружение любого другого ин­дивида, в не меньшей мере состоит и из других индивидов с их мотивами и целями, а следовательно, «нормативная регуляция» ин­дивидуальных мотивов и образцов поведения является важным фак­тором в общей регулятивности и предсказуемости окружения.

Порядок отличается от случайности или хаоса тем, что в упо­рядоченной ситуаций не все может случиться, т.е. не все возмож­но. Из фактически бесконечного числа всех мыслимых событий может иметь место только ограниченное количество. Различные события обладают разной степенью вероятности: некоторые могут произойти с большей вероятностью, чем другие. Искусственный порядок можно считать прочно установившимся, если то, что было невероятным, трансформировалось в необходимое или неизбеж­ное (как, например, происшествие совершенно невероятного со­бытий — встречи яиц и бекона в регулярной утренней процедуре). Установить порядок, следовательно, означает манипуляцию веро­ятностью событий. Некоторые события, обычно происходившие случайно, делаются более вероятными, «нормальными», тогда как на пути других событий воздвигаются препятствия. Установить порядок — значит выбрать, отобрать, установить предпочтения и приоритеты, оценить. Ценности стоят за любым искусственным порядком и фактически являются его неотъемлемой частью. Ни­какое описание искусственного порядка не может быть поистине свободным от ценностей. Любой такой порядок представляет собой лишь один из многих способов отклонения вероятностей, ко­торому было отдано предпочтение перед другими. Как только он прочно и надежно устанавливается, мы естественно «забываем» об этой истине и воспринимаем его как единственно возможный.

Теперь нам кажется, что коль скоро возможен только один-един­ственный порядок, разнообразие беспорядка бесконечно. Специ­фический, данный порядок воспринимается как синоним порядка как такового; все альтернативы однозначно классифицируются как беспорядок или хаос.

Как человеческие существа мы все заинтересованы в создании и поддержании упорядоченного окружения, и прежде всего пото­му, что большая часть нашего поведения — заученное поведение. Из наших прошлых действий мы лучше вспоминаем те, которые были успешными — принесли желаемый результат, доставили удо­вольствие, снискали одобрение и уважение окружающих нас лю­дей. Благодаря драгоценному дару памяти и способности обуче­ния мы можем приобретать еще более эффективные жизненные навыки; мы накапливаем знания, умение, опыт. Но память и обу­чение приносят благоприятные результаты лишь до тех пор, пока ситуация (контекст) наших действий остается по большей части неизменной. Благодаря постоянству окружающего нас мира наши действия, успешные ранее, могут оставаться таковыми и сегодня, и завтра. Только представьте себе, какая ужасная катастрофа мо­жет произойти, если, например, изменить значение цветов свето­фора, никого не предупредив об этом. В случайно, хаотически ме­няющемся мире память и научение превратились бы из благосло­вения в проклятье. Научаться, следовать прошлому опыту было бы поистине самоубийственно.

Упорядоченный мир, это регулярное и уютное, вполне предска­зуемое окружение, в котором мы проводим большую часть своей жизни, является продуктом культурного замысла и отбора. Хоро­шо спроектированные и построенные здания существенно сокра­щают амплитуду колебаний температуры и полностью исключают невыносимые крайности. Разделение улицы на тротуар и проез­жую часть значительно уменьшает вероятность смертельного столк­новения между пешеходом и средством транспорта. Мост, соеди­няющий берега реки, уменьшает вероятность промокнуть или уто­нуть, пересекая реку. Разделение города на кварталы с различны­ми уровнями цен и арендной платы, с различным качеством удобств ограничивает круг людей, которых вы можете встретить как про­хожих или соседей. Подразделение поезда или самолета на первый и второй классы с существенно различными ценами на билеты также ограничивает круг возможных попутчиков.

Порядок окружающего нас мира противостоит беспорядочнос­ти нашего собственного поведения. В целом мы выбираем различные дороги для прогулки или поездки. На вечеринке с выпивкой мы ведем себя иначе, чем на семинаре в колледже или на деловой встрече. Мы по-разному ведем себя в родительском доме на кани­кулах и на формальной встрече с людьми, которых мы не знаем. Мы используем разный тон голоса и разные слова в зависимости от того, обращаемся мы к начальнику или болтаем с друзьями. Есть слова, которые мы в одном случае говорим, а в другом — избегаем произносить. Есть вещи, которые мы делаем публично, а есть «частные», которые мы делаем только тогда, когда уверены, что за нами никто не наблюдает. Примечательно, что, выбирая «соответствующее» случаю поведение, мы оказываемся в компа­нии других людей, которые ведут себя точно так же, как и мы; отклонения от того, что вполне очевидно является правилом, слу­чаются крайне редко — как если бы всех нас одинаково дергали за нечто вроде невидимых нитей.

Если я все перепутаю и буду вести себя так, как полагается вести себя в другом контексте, в обстоятельствах, для которых мое поведение явно не подходит, я, по всей вероятности, буду чувст­вовать себя смущенным или виноватым. Я сожалею о совершен­ной ошибке, которая может мне дорого стоить: например, я поте­ряю работу или возможность продвижения по службе, скомпроме­тирую свою репутацию, неудачно попытаюсь заслужить или поте­ряю симпатию дорогого мне человека. В других случаях мне может быть стыдно, как если бы я выдал какой-то секрет о своем «истин­ном Я», который я хотел бы скрыть или даже желал бы, чтобы его не было. В моем чувстве стыда, в отличие от сожаления по поводу ошибки, повлекшей неприятные результаты, нет никакого расчета или чего-то рационального. От этого чувства я освобождаюсь без особых раздумий. Стыд есть автоматическая реакция на перепутывание, смешение того, что должно быть порознь, на нарушение различия, которое должно было соблюдаться и оставаться непри­косновенным. Можно сказать, что стыд является (культурно усво­енной) защитой против таких смешений, против отрицания разли­чий. Его можно воспринимать как способ удерживать наше пове­дение в правильном (т.е. культурно предписываемом) русле.

Теперь должно быть ясно, что культура — этот труд по наведе­нию искусственного порядка — реализуется главным образом пу­тем проведения различий, отделения, разграничения, сортировки вещей и действий, которые иначе вряд ли были бы разделены. В пустыне, не тронутой человеческой деятельностью и безразлич­ной к человеческим целям, нет ни пограничных столбов, ни заборов, делающих одну полоску земли отличной от другой; одна дюна в точности похожа на другую, свободна от значения «самости», не несет на себе ничего, что отличало бы ее от другой. Незаселенная пустыня кажется бесформенной. В среде, подверженной работе культуры, напротив, однообразная плоская поверхность разделена на области, принимающие одних людей и отталкивающие других, или на полосы, предназначенные только для транспорта и только для пешеходов, т.е. мир приобретает структуру. Люди подразделе­ны на высших и низших, представителей власти и простых людей, тех, кто говорит, и тех, кто слушает и записывает, — и все это вне всякого отношения к «естественным» различиям или сходствам их физического строения или умственной конституции или даже во­преки им. Однообразное течение времени разделяется на время завтрака, перерывов на кофе, обед, вечерний чай или ужин. Похо­жие или одинаковые по своему «физическому» составу собрания тем не менее в одном случае называются семинаром, в другом — конференцией, в третьем — вечеринкой. Приемы пищи различа­ются как совершенно разные события — просто чай, ужин у теле­визора или трапеза при свечах.

Представляется, что эти и подобные различия проводятся одно­временно в двух планах: один план — это «форма мира», в кото­ром имеет место действие; второй — само действие. Части мира различаются между собой, равно как и внутри себя, в зависимости от периодов, различаемых в потоке времени (одно и то же здание может быть школой утром и бальным залом вечером, жилая ком­ната может быть местом занятий днем и спальней ночью — они меняют свое назначение). Точно так же дифференцируются и дей­ствия. Типы поведения за столом резко различаются в зависимос­ти от того, что на столе и кто за столом. Даже застольные мане­ры — способ поведения во время еды — различаются в зависимос­ти от того, что она собой представляет — формальную трапезу, обычный семейный ужин или просто дружескую пирушку.

Отметим еще раз, что различение этих двух планов (контекста и действия в нем, внешнего и внутреннего, объективного и субъ­ективного) является продуктом абстракции. Два теоретически раз­ных плана на самом деле неотделимы друг от друга. Не было бы формального обеда, не будь людей, обедающих в формальной ма­нере, или бала, не будь танцующих, как на балу, как не может быть реки без потока или ветра без дуновения. Именно опреде­ленные действия преподавателя и студентов делают семинар се­минаром. Два теоретически различных плана на практике неразрывно связаны — это, скорее, две стороны медали, чем два разных предмета. Один не может существовать без другого. Они могут появиться и сохраняться только одновременно и вместе. Различия, являющиеся сущностью культурно произведенного порядка, вли­яют одновременно и параллельно, согласованно, синхронно и на контекст действия, и на само действие. Можно сказать, что проти­воположности, различаемые во внешнем мире, повторяются в диф­ференциации поведения действующих; использование же проти­воположных образцов поведения отражается во внутренних под­разделениях окружающего мира. Можно пойти еще дальше и ска­зать, что дифференциация поведения является сущностью, или смыслом, дифференциации среды, и наоборот.

Эту координацию можно было выразить и по-другому: сказав, например, что культурно организованный социальный мир и по­ведение культурно обученных индивидов структурированы, т.е. «артикулированы» при помощи противоположностей в отдельные социальные контексты, требующие различной деятельности и раз­личных образцов поведения, пригодных для различающихся меж­ду собой социальных контекстов, и что обе артикуляции соответ­ствуют друг другу (или, говоря техническим языком, они «изо­морфны»). Всякий раз, когда мы видим противоположность спо­собов поведения (например, приводимое ранее противопоставле­ние формального и неформального поведения), мы можем с уве­ренностью предположить наличие такой же противоположности (оппозиции) и в контексте социальной реальности, в которой эти способы поведения имеют место, и наоборот.

Механизм, обеспечивающий столь чудесное «совпадение», со­ответствие между структурами социальной реальности и культур­но регулируемым поведением, называется культурным кодом. Как вы уже, наверное, догадались, код — это прежде всего система противоположностей (оппозиций). В самом деле, в этой системе противопоставляются знаки — видимые, слышимые, осязаемые, обоняемые объекты или события вроде огней разного цвета, дета­лей одежды, надписей, устных утверждений, тона голоса, жестов, выражений лица, запахов и т.д. Они-то и связывают поведение действующих субъектов и социальную форму, поддерживаемую их поведением. Знаки, как правило, содержат два указания одновре­менно: на намерения, интенции, действующего субъекта и на дан­ный фрагмент социальной реальности, в котором он действует. Ни одно направление не служит простым отражением другого. Ни одно из них не является также первичным или вторичным. Оба они, повторим еще раз, существуют только вместе, будучи укоренены в одной возможности, предоставляемой культурным кодом.

Представьте себе, например, надпись «Вход воспрещен» на двери конторы. Вы, наверное, замечали, что подобная надпись чаще все­го появляется только на одной стороне двери, а дверь, на которой она висит, обычно бывает не заперта (если бы дверь невозможно было открыть, то вряд ли такая надпись понадобилась бы вообще). Следовательно, надпись не дает никакой информации об «объек­тивном состоянии двери». Это скорее указание, предназначенное для создания и поддержания ситуации, которая иначе не образо­валась бы. Фактически слова «Вход воспрещен» лишь проводят различие между двумя сторонами двери, между двумя типами лю­дей, приближающихся к двери с разных сторон, и двумя типами поведения, которые ожидаются от этих людей и разрешены им. Пространство за обозначенной стороной двери закрыто для тех, кто приближается к двери со стороны надписи, но к людям по другую сторону двери, напротив, этот запрет не относится. Имен­но данное различие и обозначает знак. Его задачей является уста­новление различий в однообразном пространстве между равно еди­нообразными людьми.

«Человеческая культура» как научение индивидов состоит в том, чтобы наделять знанием о культурном коде: сформировать способность читать знаки, привить навык их отбора и демонстра­ции. Все должным образом «окультуренные» личности могут без­ошибочно определять потребности и ожидания, заложенные в си­туации, в которую они вступают, и отвечать на эту ситуацию, выбирая соответствующий образец поведения. И наоборот, все обученные культуре люди способны безошибочно подобрать ма­неру поведения, которая вызовет тот тип ситуации, который им нужен. Кто «знает» код, тот использует его в двух направлениях одновременно. Светофор на перекрестке дает хорошую иллюстра­цию такой двусторонности. Красный свет сообщает водителям, что путь вперед закрыт. Он также заставляет их остановить ма­шину, тем самым действительно закрывая путь вперед для движе­ния по этому направлению и делая истинной информацию, сооб­щаемую зеленым светом, который открывает дорогу в перпенди­кулярном направлении.

Код срабатывает, конечно же, только в том случае, если все люди, участвующие в данной ситуации, прошли такое же культур­ное обучение. Все они должны были научиться читать культурный код и пользоваться им одинаково. В противном случае знаки не будут восприниматься именно как знаки, им не удастся побудить читающего их к объектам или типу поведения, который они заме­щают; или они будут прочитаны неверно, даже наоборот. Пред­полагаемой координации не произойдет, поскольку действия раз­личных воспринимающих не будут соответствовать смыслу зна­ков (только представьте себе, что может случиться на перекрест­ке, если какой-нибудь водитель неправильно «прочтет» красный свет; или если какие-нибудь водители прикрепят красные под­фарники спереди, а фары — сзади). Тот, кто впервые входил в колледж или в контору, ездил на каникулы в отдаленную мест­ность, наверняка познал эту неприятную истину на собственном опыте. Уютное чувство безопасности, ассоциируемое со знако­мым окружением, с пребыванием дома, возникает именно из по­дробного знания применяемого здесь культурного кода, а также из обнадеживающего и обоснованного ожидания, что такое зна­ние есть у всех окружающих.

Знать код — значит понимать значение знаков; а понимание значения знаков, в свою очередь, означает знание того, как вести себя в ситуации, в которой они появляются, или как ими пользо­ваться, чтобы вызвать подобную ситуацию. Понимать — значит быть способным действовать эффективно и тем самым поддержи­вать координацию между структурами ситуации и структурами поведения. Понимание означает двойной выбор. Знак указывает индивиду, способному его прочесть, на связь между особого рода окружением и особого рода поведением.

Часто говорят, что понимать знак значит схватывать его значе­ние. Однако было ошибкой думать, что это «схватывание значе­ния» вызывает в сознании какой-то мысленный образ. Мысль (вер­бальное «раскрытие» содержания знака, нечто вроде «прочтения вслух» знака в вашей голове; например, красный свет означает приказ остановиться) может сопровождать знак или озвучивать его, но это не является ни достаточным, ни необходимым условием понимания. Ухватить значение, как и понять его, означает не бо­лее и не менее, чем знать, как продолжать вести себя. Следова­тельно, значение знака двойственно, поскольку несет в себе раз­личие: одно значение — при наличии знака, другое — при его отсутствии. Иными словами, значение знака соотносится (проти­востоит) с другими знаками. Значение знака есть различие между ситуацией «здесь и сейчас» и другими ситуациями, которые могли бы быть вместо нее, но не случились; проще говоря, это отличие данной ситуации от всех остальных.

Зачастую (практически во всех случаях, кроме самых прими­тивных) одного знака недостаточно, чтобы сделать это различие достаточно четким, в конечном счете, сделать его «опорой». Мы можем сказать, что один знак иногда несет недостаточно инфор­мации, чтобы обозначить ситуацию, сделать ее предметом внима­ния всех, в ней участвующих, заставить их выбрать правильное поведение и тем самым засвидетельствовать, что предполагаемая ситуация действительно имеет место. Один знак может быть не­верно прочитан, и если такое ошибочное прочтение случается, то уже ничто не может исправить ошибку. Например, знак военной формы сообщает нам вполне недвусмысленно, что этот человек служит в армии; для большинства гражданских лиц этой инфор­мации будет вполне достаточно, чтобы «структурировать» контакт. Для других, служащих в армии с ее сложной иерархией власти и разделением обязанностей, информации, заложенной в форме, будет недостаточно (к капралу и к полковнику относятся по-раз­ному). Поэтому на первичный, более общий знак — форму как таковую — «наращивается» другой, указывающий на звание и до­полняющий недостающую информацию. Но это не единственная важная информация, которую мы отметили: на военной форме знаки отличия обычно присутствуют в большем количестве, чем это было бы абсолютно необходимо для получения всей информа­ции, требуемой для точного определения ситуации. Капрала от полковника отличают более чем два противоположных знака: раз­ный покрой формы, различный материал, пуговицы из разного ме­талла, на плечах — знаки, резко различающиеся по форме, то же — на рукавах. Этот излишек знаков, добавление новых противопо­ставлений, которые лишь повторяют уже полученную при помощи другого знака информацию, можно описать как избыточность.

Избыточность кажется совершенно необходимой для исправ­ного функционирования любого культурного кода. Это, можно сказать, гарантия от ошибок; приспособление, которое требуется для устранения двусмысленности и неправильности прочтения. Если бы не избыточность, то случайное уничтожение или пропуск одного-единственного знака повлекли бы за собой неверный тип поведения. Чем более важна для общего порядка информация, за­ложенная в данной противоположности знаков, тем большей из­быточности можно ожидать от нее. Но избыточность — это ни в коей мере не расточительность, а напротив, неизбежный фактор в деятельности культуры, производящей порядок. Она уменьшает опасность ошибки, недоразумения и гарантирует точное прочтение значения в соответствии с предполагаемым. Другими слова­ми, она делает возможным использование культурного кода как средства коммуникации, т.е. взаимной координации поведения.

Давайте повторим: смысл имеет противопоставление знаков, а не один знак, взятый в отдельности. А это, в свою очередь, пред­полагает, что значения, которые должны быть прочитаны и поня­ты, находятся в системе знаков, т.е. в культурном коде в целом, в проводимых в нем различиях, а не в предполагаемой особой связи между знаком и его референтом, т.е. тем, с чем соотносится его значение. По сути дела, такой особой связи вообще не существует (впечатление, что есть естественная связь между знаком и предме­том, который он замещает, само по себе является продуктом куль­туры, результатом усвоения кода). По отношению к фрагментам мира или к нашим действиям, которые они вызывают, знаки про­извольны. Они не мотивированы этими фрагментами, не связаны с ними иначе, как посредством функции обозначения, предписан­ной знакам культурным кодом. Качество произвольности ставит культурно произведенные знаки (всю сделанную человеком систе­му обозначений) особняком от чего бы то ни было другого, что можно обнаружить в природе: культурный код поистине не имеет прецедентов.

Говоря о способе получения наших знаний о природных фено­менах, мы часто ссылаемся на «знаки», посредством которых при­рода «сообщает» нам о себе и которые должны быть прочитаны с тем, чтобы извлечь содержащуюся в них информацию. Так, глядя на капли воды, стекающие по оконному стеклу, мы говорим: «Идет дождь», т.е. мы говорим об этих каплях как знаках дождя. Или при-виде мокрого тротуара мы делаем вывод, что, должно быть, прошел дождь. Я кладу руку на лоб своего ребенка, замечаю, что он необычно горячий, и говорю: «Он, должно быть, болен, давай­те вызовем доктора». Во время прогулки за городом я замечаю на дорожке следы необычной формы и думаю, что этой весной сюда вернулись зайцы, причем в большом количестве. Во всех перечис­ленных случаях то, что я увидел или почувствовал, дает мне ин­формацию о чем-то, чего я не мог видеть, — это и есть то, что обычно делают знаки. Однако характерной чертой таких знаков, отличающей их от культурных знаков, рассмотренных выше, яв­ляется то, что они детерминированы, т.е. являются следствиями своих соответствующих причин. Именно эти причины я «считы­ваю» как информацию, содержащуюся в знаках. Дождь струится каплями воды по стеклу и оставляет мокрые тротуары; болезнь изменяет температуру тела и делает лоб горячим; зайцы, перебе­гающие песчаную дорожку, оставляют следы особой формы. Если я знаю о существовании этих причинных связей, то смогу устано­вить «невидимую» причину по ее видимым следствиям. Чтобы из­бежать путаницы, наверное, было бы точнее говорить о признаках или симптомах, а не о знаках, ссылаясь на причинно обусловлен­ные (в отличие от произвольных) заключения в наших суждениях (капля является признаком дождя, горячий лоб — симптомом бо­лезни).

В случае же с культурными знаками такой причинной связи не существует. Знаки произвольны или условны (конвенциональ­ны). Дождь не может оставить следов на дорожке, а зайцы не могут заставить воду течь по стеклу: между причиной и следстви­ем существует однозначная связь. Однако многочисленные куль­турно обусловленные различия могут быть обозначены любым типом знаков любой формы. Между знаками и тем, что они заме­щают, не существует ни причинной связи, ни сходства. Если внутри данной культуры упор делается на различие полов, то это может быть обозначено бесчисленным количеством способов. Половые различия в манерах (форма одежды, макияж, походка, речь, об­щий вид) могут радикально меняться с течением времени и от одного места к другому, а различия между мужчиной и женщиной при этом будут сохраняться. То же самое относится к различиям между поколениями (что, как это ни парадоксально, иногда вы­ражается в отрицании одним поколением различий между пола­ми в манере одеваться или причесываться), между формальным и неформальным контекстами, между печальными событиями (на­пример, похоронами) и радостными (например, свадьбой). Куль­турные знаки свободно изменяют свою видимую форму, но кон­траст между ними и противоположными им знаками сохраняется и воспроизводится с каждым изменением, так что работа по про­ведению различий — их единственное назначение — исправно выполняется снова и снова.

Однако произвольность не всегда равнозначна полной свободе выбора. Наиболее свободными являются знаки, выполняющие исключительно культурно-различительную функцию и служащие только одной потребности — в человеческом взаимодействии. Та­ковы прежде всего знаки языка. Язык — это система знаков, спе­циализирующихся на функции коммуникации. Вот почему в язы­ке (и только в языке) произвольность знаков не имеет ограниче­ний. Голосовые звуки, произносить которые способны все люди, могут модулироваться бесконечным количеством произвольных способов при условии, что их достаточно для составления требуе­мых противоположностей. Одна и та же противоположность на разных языках может быть сконструирована при помощи пары, различающейся внутри себя, например мальчик и девочка, garcon и fille, Knabe и Madchen.

Но в других знаковых системах свобода (степень допустимой произвольности) не является столь полной. Выполняя коммуни­кативную функцию, все системы, за исключением языка, тесно связаны также с другими человеческими потребностями и тем са­мым с другими функциями. Платье, например, изобилует произ­вольными знаками и тем не менее спасает от превратностей кли­мата, сохраняет тепло тела, предоставляет дополнительную защи­ту для уязвимых частей кожного покрова и позволяет соблюсти общепринятые правила приличия. Большинство этих функций также культурно регулируются (например, по большей мере дело культуры — определять, какая часть кожного покрова считается «уязвимой» и нуждается в прикрытии; потребность носить обувь, прикрывать грудь, а не ноги, или наоборот — все это культурные результаты), но они служат уже не чисто коммуникативным по­требностям; рубашки и брюки прикрывают тело в дополнение к тому, что они обозначают помимо этого. Точно так же, сколь много­образны и точны ни были бы обозначенные различия, приписан­ные разным видам пищи, все же есть пределы материала, в кото­ром могут быть выражены культурные различия, поскольку, учи­тывая особенности человеческого пищеварения, не все может быть съедобным. Кроме того, чай или обед, формальный или нефор­мальный, должен, помимо обозначения специфического характе­ра события, подразумевать и питательные вещества, т.е. и прием пищи, в конце концов. Если человеческая речь используется ис­ключительно в целях коммуникации, то другие средства коммуни­кации разделяют свою семиотическую функцию (нести и переда­вать значение) с удовлетворением других потребностей. Их код как бы вырезан на поверхности других, не в первую очередь ком­муникативных, функций.

В своей коммуникативной функции (как осмысленные объек­ты или события, структурирующие ситуацию, в которой они по­являются) знаки всегда произвольны. Любопытно, однако, что «вполне культурным» людям — тем, кто может легко и безоши­бочно продвигаться в сформированном данным культурным ко­дом мире, они вовсе не кажутся произвольными. Любой воспитанный в какой-либо языковой среде человек находит нечто вро­де естественной, необходимой связи между звучанием слова и объ­ектом, с которым оно соотносится, как если бы названия дейст­вительно принадлежали объектам и считались их атрибутами на­равне с размером, цветом или упругостью. Произвольный аспект форм, запечатленный в других средствах информации, может в целом не коснуться нашего внимания: одежда для того, чтобы одеваться, еда — чтобы есть, машина — чтобы добираться отсюда туда. Трудно понять, что вдобавок к дифференцирующей инфор­мации типа одежда носится, а пища потребляется, они еще про­водят различия между людьми, их разными ролями, которые они в данный момент исполняют: трудно понять, что пища и одежда тоже служат созданию и воспроизводству особого, искусственно­го, «рукотворного» социального порядка. Такая слепота на самом деле является частью культурной игры. Чем меньше мы осознаем не субстантивную (т.е. не соотносимую с очевидным содержани­ем данной деятельности) упорядочивающую функцию культурно оформленных действий, тем более надежным является порядок, поддерживаемый этими действиями. Культура наиболее действенна тогда, когда она маскируется под природу; когда искусственное оказывается укорененным в самой «природе вещей», необходи­мой и незаменимой, — в том, что не может изменить никакое человеческое решение. Резкие различия в социальном положении людей (вызванные культурой и поддерживаемые с момента рож­дения на протяжение всей жизни различиями в одежде, игруш­ках, играх, компаниях, предпочтениях в проведении досуга и т.п.) становятся поистине прочными и надежными, как только учени­ки усваивают, что социальное различие полов является чем-то предопределенным, заложенным в физиологическом строении человеческого тела, «естественным» и потому требующим пови­новения, внешне выражаемого во всем, что делает человек, будь то манера говорить, походка, словарный запас или манера вы­ражать (или не выражать) свои эмоции. Культурно произведен­ные социальные различия между мужчинами и женщинами ка­жутся столь же естественными, сколь и биологическое отличие мужских половых органов от женских и различие их репродук­тивных функций.

Культура может вполне успешно выдавать себя за нечто несо­мненно естественное до тех пор, пока искусственный, конвенцио­нальный характер выдвигаемых ею норм (эти нормы могут отли­чаться от того, чем они являются на самом деле) не проявится отчетливо. К тому же ее искусственность вряд ли удастся раскрыть, поскольку каждый в обозримом окружении подчинен тому же типу культурного обучения; поскольку все освоили и сохраняют при­верженность одним и тем же нормам и ценностям и постоянно демонстрируют эту приверженность, пусть даже бессознательно, своим ежедневным поведением. Другими словами, культура по­добна и действует подобно природе до тех пор, пока неизвестны и не проявляются никакие альтернативные конвенции. Однако в нашем, человеческом мире такое едва ли возможно. Как правило, верно обратное. Фактически любой из нас знает, что существует множество различных стилей жизни. Мы видим вокруг себя лю­дей, которые одеваются, говорят, ведут себя не так, как мы, и, очевидно (как мы полагаем), придерживаются других норм, от­личных от наших. Поэтому мы вполне осознаем, что любой стиль, образ жизни в конечном счете является вопросом выбора. Есть не один способ быть человеком. Практически все можно делать ина­че, чем мы это делаем, т.е. ни один способ не является неизбеж­ным. Даже если каждый из них требует культуры, научения, то не сразу ясно, в каком направлении должно по необходимости про­водиться это научение, какой должен быть сделан выбор. Мы знаем, что существуют культуры, а не одна-единственная культура. А если культура мыслится во множественном числе, то она не может вос­приниматься, как природа. Ни одна культура не может претендо­вать на безоговорочное подчинение, которого требует природа.

Поскольку культура сосуществует со многими другими спосо­бами жизни, она не способна удерживать человеческое поведение и мысли такой же мертвой хваткой, какая была бы возможна, если бы культура была поистине универсальной и свободной от конку­ренции. Порядок, которому служит культура (эта конечная «цель» любой культуры), не может быть действительно надежным. Не чувствуем себя надежно и мы, объекты культурного обучения, «куль­турные» люди. Порядок, скрепляемый нашим культурным обуче­нием, представляется чрезвычайно уязвимым и хрупким. Это лишь один из возможных порядков, и мы не можем быть уверены, что он самый правильный. Мы не можем быть уверены даже в том, что он лучше множества его альтернатив. Мы не знаем, почему мы должны отдавать ему предпочтение перед другими порядками, на­ходящимися в поле нашего зрения. Мы смотрим на образ своей жизни как бы со стороны, как если бы мы были чужими в собст­венном доме. Мы сомневаемся и задаем вопросы. Нам нужны объ­яснения и заверения, мы требуем их.

Неопределенность редко когда бывает приятным состоянием, поэтому попытки избежать ее свойственны всем. Принуждение подчиниться нормам, навязываемым культурным обучением, обыч­но сопровождается попытками дискредитировать, принизить нор­мы других культур, равно как и их продукты — альтернативные порядки. Другие культуры представляются как проявляющие от­сутствие культуры, как «нецивилизованный», грубый, неприятный и жестокий образ жизни, больше напоминающий скотский, чем человеческий. Другие культуры преподносятся как результат вы­рождения: нездоровое, зачастую патологическое, отклонение от «нормального», разрушение, аномалия. Даже если другие способы жизни признаются как культуры в рамках их порядка целостные и жизнеспособные, то все равно их пытаются представить странны­ми, низшими и смутно опасными: приемлемыми, возможно, для других, менее требовательных людей, но никак не для нас — лю­дей достойных. Подобные реакции являются различными форма­ми ксенофобии (боязни чужих) или гетерофобии (боязни других). Это различные способы защиты того неустойчивого и непостоян­ного порядка, который поддерживается исключительно общим культурным кодом: воинствующей двусмысленностью.

Можно сказать, что различия между «мы» и «они», «здесь» и «там», «внутри» и «вовне», «родной» и «чужой» являются едва ли не самыми важными различиями, устанавливаемыми и поддержи­ваемыми культурами. Посредством этих различий они проводят границы территории, над которой провозглашают свое безраздель­ное право и которую охраняют от какой бы то ни было конкурен­ции. Культуры склонны быть терпимыми к другим культурам только на расстоянии — только при условии исключения какого бы. то ни было обмена или ограничения его строго контролируемой облас­тью и ритуализированной формой (например, торговые сделки с «иностранными» торговцами и владельцами ресторанов; исполь­зование иностранцев на подсобной работе, которая предполагает лишь минимум взаимодействия и строго ограничена одной сфе­рой жизни; восхищение «иностранными» продуктами культуры в надежном убежище музея, сцены, экрана или эстрадной площад­ки; отдых или развлечение — как досуг, отдельный и не смеши­ваемый с «нормальной» повседневной жизнью).

Описывая иными словами направленность культурной деятель­ности, можно сказать, что культуры, как правило, стремятся к ге­гемонии, т.е. к монополии норм и ценностей, на которых воздвиг­нут их собственный особый порядок. Культуры стремятся также к единообразию в области, подчиненной их гегемонии, и в то же время резко отделяют эту область от остального человеческого мира. Тем самым им внутренне присуще неприятие равенства форм жиз­ни, они отдают предпочтение одному выбору перед остальными возможными. Большей частью культура является обращением в свою веру (миссионерством). Она побуждает своих приверженцев отка­заться от старых привычек и убеждений и воспринять вместо них другие. Своим острием она направлена против ереси, рассматри­ваемой как «инородное влияние». Она уязвима, поскольку пред­ставляет внутренний порядок как произвольный, допускающий выбор, и тем самым ослабляет давление господствующих норм, подрывая их монопольную власть. Когда несколько культурных устройств сосуществует без четких разграничительных линий, обо­значающих области их влияния (т.е. в условиях культурного плю­рализма), тогда насущным становится отношение взаимной терпи­мости (взаимного признания самоценности другой стороны), од­нако его не так-то просто достичь.


  • Опубликовал: vtkud
Читайте другие статьи:
Список текстов для контрольной работы по общей социологии для 2 курса СФ РГГУ
06-11-2004
Список текстов для

Тексты для контрольной работы по Общей социологии
Экзаменационные вопросы по курсу "Методологические основы психологии"
03-11-2004
Экзаменационные

Экзаменационные вопросы по курсу
Темы эссе по курсам «Психология творчества»  и «Психология развития» для студентов ИП им. Л.С.Выготского РГГУ
05-06-2012
Темы эссе по курсам

Предпосылки личностного роста в образовании
12-03-2005
Предпосылки

Природа детства и идолы взрослого рассудка
10-02-2005
Природа детства и

Обсудим на сайте
иконка
Посетители, находящиеся в группе Гости, не могут оставлять комментарии к данной публикации.
  • Календарь
  • Архив
«    Октябрь 2017    »
ПнВтСрЧтПтСбВс
 1
2345678
9101112131415
16171819202122
23242526272829
3031 
Октябрь 2017 (41)
Сентябрь 2017 (38)
Август 2017 (49)
Июль 2017 (77)
Июнь 2017 (60)
Май 2017 (45)
У нас
  • Популярное
  • Мимо главной
Облако тегов
Наши колумнисты
Андрей Дьяченко Ольга Меркулова Илья Раскин Светлана Седун Александр Суворов
  • Реклама
  • Статистика


  • Яндекс.Метрика
Блогосфера
вверх