Авторизация

Сайт Владимира Кудрявцева

Возьми себя в руки и сотвори чудо!
 
{speedbar}

Всемирное время Выготского

  • Закладки: 
  • Просмотров: 12
  •  
    • 0


В будущем обществе психология действительно будет наукой о новом человеке… Но и эта наука о новом человеке будет все же психологией; мы теперь держим у себя в руках нить от нее. Нужды нет, что эта психология будет так же мало походить на нынешнюю, как — по словам Спинозы — созвездие Пса походит на собаку, лающее животное (Этика, теорема 17, Схолия).

Л.С. Выготский


Что мы ищем в Выготском?

17 ноября 2026 года психологический мир отмечает 130-летие Льва Семеновича Выготского. И в этот же день, сегодня в Москве стартует межвузовский форум «Время Выготского». Не по московскому времени, а по всемирному.

В этом нет преувеличения: Выготский, среди отечественных психологов, возможно, является единственным мировым именем в психологии и поныне остается действующим лицом в ее новейшей истории. Известно пророчество Владимира Петровича Зинченко, относящееся к 90-м годам прошлого столетиям: двум психологам 20 века зарезервировано место в 21-м – это Лев Выготский и Жан Пиаже (его 130-летие также отмечается в этом году). Оно сбылось.

В отличие от представителей наших естественных и точных наук, отечественным гуманитариям «повезло» куда меньше в плане всемирного признания. Их можно пересчитать по пальцам: литературовед и мыслитель Михаил Бахтин, во много благодаря неувядающему во всем мире интересу к Достоевскому, которого он заново переоткрыл мыслящему человечеству форме диалога, философ и классический филолог Алексей Лосев, «уникальный русский мудрей» (по определению одной итальянской энциклопедии), превративший античность в «объяснительный принцип» самосознания культуры 20 века, филолог и фольклорист Владимир Пропп, в котором еще в 1960-х годах на Западе увидели предтечу структурализма, придавший ему черты историзма, литературовед, семиотик историк и мыслитель Юрий Лотман, творец концепции семиосферы и ее порпождающих свойств, филолог и историк культуры Юрий Кнорозов, разгадавший язык майя и воссоздавший ту картину мира, что за ним предстает, Лев Выготский. Список, конечно, не претендует на полноту, но без этих имен трудно представить новую и новейшую гуманитарную мысль.

Имя Выготского не просто известно во всех странах и на всех континентах, где занимаются психологией. Его не просто переиздают, цитируют, изучают в университетах, не просто организуются национальные общества Выготского (в России такого до сих ор нет), не просто создают «выготсикаинские» (Vygotskyan) коллаборации – не только в науке, но и в образовании и других сферах социальной практики, даже в рамках общественных движений. В наследии Выготского через 92 года после его ухода усматривают современный тип мышления в психологии, а сейчас все чаще и в гуманитаристике в целом. И видят в нем «свое» - кто марксиста, кто наследника культуры «Серебряного века», кто модерниста, кто постмодерниста, кто конструктивиста, кто «деятельностника». Многие из этих оценок вызывают справедливую критику, некоторые просто включают в себя ничего не говорящие, плохо осмысленные слова, но симптоматичен сам факт стремления к идентификации, к поиску у Выготского того, что либо есть у ищущего, либо, наоборот, не хватает ему, чтобы найти себя в науке. Выготский нужен сегодня для понимания того, что в этом «сегодня» творится, как его ни называй. И что может случиться с человеком и человечеством завтра. С нами, в том числе с нами как психологами.

Что касается интереса к детищу Выготского - культурно-исторической психологии, то в мире он значительно вырос, по сравнению с 20 веком, а ее идеи реализуются в самых различных областях: от образования (в котором он сохранялся традиционно) до социальной работы, медицины, психотерапии и психологического и организационного консультирования и эргономики. Вот документированная статистика: c 2005 по 2024 год в странах БРИКС наибольшее число публикаций по культурно-исторической психологии зафиксировано в следующих странах: Бразилия — 488 публикаций; Россия — 479 публикации; Южно-Африканская Республика — 173; Китай — 110 публикации; Иран — 88 публикаций. Следом идут Индонезия, Индия, и ОАЭ, хотя их показатели значительно ниже [10]. При этом лидируют США — 774 публикации.

Только в Бразилии работает 154 исследовательские группы, которые реализуют в своей деятельности идеи культурно-исторической психологии, 140 из них созданы на базе федеральных образовательных учреждений, что свидетельствует об интересе государства в поддержке работы в этом направлении [6].

Этот интерес удерживает, как и поддерживает стремление развивать культурно-историческую психологию, особое обстоятельство.

Человек Возрождения

В своей истории человечество пережило, как минимум два Ренессанса (на самом деле, их больше). И разделение обоих в значительной мере условно.

О первом мы знаем еще из школьных учебников истории. Его ключевой мотив - утверждение человека в качестве универсального преобразователя мира. Второй Ренессанс пришелся примерно на первую треть 20 века. Его смыслообразующая идея - преобразование самого человека.

Оба Ренессанса протекали на изломах истории, порой в сверхжестких и даже жестоких исторических обстоятельствах, их не стоит романтизировать. Да, в ценностном фокусе Возрождения - Человек в ореоле расцвета наук и искусств, но он же - и на костре на римской Площади Цветов в лице Джордано Бруно (1860 г. – «высокое Возрождение»!). Это период Итальянских войн с вовлечением многих европейских государств, одной из самых длительных междоусобиц - 30-летнего противостояния Алой и Белой Розы в Британии, первоначальной колонизации мира и т.д., и т.п. Трагедии «возрожденца» Шекспира содержат такую галерею злодеев, которой могло бы позавидовать самро мрачное средневековье. Может быть, потому что для него в злодействе, зле не было особой трагедии, а Шекспир ее увидел.

История второго Ренессанса теснейшим образом переплетена с Первой мировой войной. Более того: как ни парадоксально, «Серебряный век» русской культуры, все формы европейского модернизма в искусстве, становление психоанализа, революции в физике (становление квантовой механики и возникновение общей теории относительности) и... Октябрьская революция - феномены одного исторического круга событий. «Над нами варварское небо, и все-таки мы эллины» - напишет в 1918 г. О. Мандельштам. У каждого Ренессанса, как водится, были свои титаны. К титанам второго Ренессанса, несомненно, относился Л.С. Выготский, заявивший о себе в этом статусе уже как автор диссертации «Психология искусства» (1925) на соискание должности старшего научного сотрудника (тогда была такая форма, ученые степени введут лишь в следующем десятилетия, хотя диссертацию Выготского иногда ошибочно называют докторской).

В этом Ренессансе особую ценность приобретает выразительность, самовыражение, порой демонстративность. «Творческая кухня» не менее (а порой и более) важная, чем «блюдо» - произведение, результат творчества. П.А. Флоренский проницатльно оценивает русскую футуристическое движение: «Как выступили футуристы - это было главным. Мысли, давно продуманные языковедами, психологами и словесниками в тиши кабинетов, подобились инфекции в запаянных колбочках. Умы иммунизированные остались холодными, хотя и общались с острейшим из ферментов духа... Когда речь была понята футуристами как речетворчество и в слове они ощутили энергию жизни, тогда, опьяненные вновь обретенным даром, они заголосили, забормотали, запели... Подлив кипятка и дерзостей к таящему снегу общественной мысли, они подогрели последнюю на несколько градусов. Дурачась и озорничая, они одержали победу, и прежде всего труднейшую: заставили к себе прислушаться» (курсив мой. - В.К.)» [, c. 171-173]. Да, речь о работе самосознания, создания почвы для такой рефлексии, которая не под силу холодным «иммунизированным» академическим умам в ситуации радикального изменения хода истории, когда на передний план выступает ее субъект.

Выготский жил именно в это время и был одним из тех, что творил его.

Второй Ренессанс – это поиск нового человека. Кто-то предлагал его создать, сконструировать, отлить в образе борца за «светлое будущее», а то и «вывести» в экспериментальных пробирках как предлагали и пытались некоторые биологи. О новом человеке пишет и Выготский. Но для него это человек на переломе истории, порой болезненно проходящем через его личную биографию который самостоятельно ищет путь свободы: «Свобода – центральная проблема все психологии». Даже в поведении – ведущий себя, а не ведущийся на импульсы, на вызовы, как бы сказали сегодня, неподконтрольные сотканному из смыслов сознанию, на которые остается лишь «ответить» набором социально предпочитаемых реакций. В «Историческом смысле психологического кризиса» рефреном звучит: объективная, научная психология возможна лишь в исторически переломных условиях, в которых и рождается личность со своим атрибутом свободой, как об этом позднее скажет Э.В. Ильенков. Личность, она же – «новый человек». «Прыжок из царства необходимости в царство свободы» неизбежно поставит на очередь вопрос об овладении нашим собственным существом, о подчинении его себе» [2 , с. 436].

Но ведь и в онтогенезе мы сталкиваемся с тем же самым, только исторический излом заменяет кризис развития. А если кризис развития совпадает с историческим изломом, тем более, если это совпадение не случайно? Именно таким совпадением было отмечено время Выготского, именно его мы воочию наблюдаем сегодня. Отсюда и вопрос А.Н. Леонтьева: сколько раз рождается личность? Даже в условиях самого стабильного общества. А значит, бывает ли «не новый» человек?

Новое время создает нового человека или новый человек новое время – пресловутый вопрос о курице и яйце. В яйце уже вся курица. Только в возможности. Но какой она станет, когда вылупится и вырастит, какое яйцо снесет, можно догадываться лишь примерно. А если произойдет непредсказуемая мутация? «Даже здесь не существует, Постум, правил» (Бродский).

С человеком все гораздо сложнее. Зона ближайшего развития… Формально понятый Выготский наводит на мысль: то, что делалось ребенком вместе со взрослым, позднее делается ребенком самостоятельно, но взрослый-то уже знает – как. И мы «проектируем ЗБР. Но при чем тут развитие, а именно о нем и только о нем Выготский? Инетрпсихическая форма действия не свернутая калька с интерпсихической. Самостоятельное действие как свободное наполнено особым содержанием. Да и его результатами постоянно пополняется интерпсихическая сфера, которая не может оставаться неизменной по мере развития интерпсихической. Об этом хорошо знают психологи, которые занимаются организационным развитием, вдумчивые психологи развития и образования и мастера-педагоги школы развивающего обучения Внучка Выготского выдающийся детский и педагогический психолог Елена Кравцова повторяла: деле не в «нахождении» в ЗБР, а в поиски способов изменения ее границ самим ребенком. При участии взрослого, который должен отказать от своих иллюзий всезнающего проектировщика! И вводила понятие зоны потенциального развития (А.Г. Асмолов – зоны вариативного развития). Только тогда – по Выготскому, а не в соответствии с педагогическими иллюзиями взрослых, - получится «обучение, ориентированное на ЗБР».

Психология занимается только новым, возможным, «грядущим» (Т.Ю. Базаров) человеком.

«Сеять очи» - предназначение культуры

В своем замечательном, возможно, одном из лучших, тексте о Л.С. Выготском Ольга Александровна Седакова, филолог, мыслитель, поэт вспоминает образ хлебниковского «сеятеля очей»:

И с ужасом
Я понял, что я никем не видим,
Что нужно сеять очи,
Что должен сеятель очей идти.


Интересно, что в конспекте одной из лекций 1932 года Выготский делает пометку: «Хлебников. Смыслы» [4, c. 336].

«Сеять очи» – предназначение культуры. Чтоб не узнавать видимое, знаемое, а предвидеть невидимое в неожиданных чертах, всполохах видимого. А невидимое состоит их самого видящего, которого еще нет. И неясно – будет ли он. Культура творит глаза, которые способны предвидеть и благодаря этому видеть. В образе «третьего глаза» у каждого, кто живет в ней, - воображения. Это и есть «оптика культуры». «Видимое поле» засеивается семенами (очами) «смыслового» и тем самым «окультуривается».

Философ, востоковед и филолог А.М. Пятигорский рассказывал в своей лекции буддийскую притчу. Ученик дзэн обращается к наставнику и говорит ему: «Учитель, я читал мантры ровно так, как читали их Вы, и даже пытался соизмерять свое дыхание с тем ритмом, с которым вдыхали и выдыхали воздух при чтении Вы. Я постился, постился год, как Вы и сказали. А просветление все никак не наступает». На что мастер ответил: «А ты не так читал. А ты не так постился». «А как?» – удивился ученик. Мастер ответил: «Когда ты об этом узнаешь, ты уже будешь не ты». А мы в стремительном 21 веке рассуждаем, какими компетенциями должен обладать в ближайшие годы работник, называя это чудовищным, корежащим русский язык термином «компетентностный подход». Когда человек, как дзеновский ученик, еще не видит себя – зато «видят» специалисты по рынку труда, работодатели и чиновники. Не целине культуры.

Ольга Седакова пишет: «В истории вражды других героев пьесы с Гамлетом (и в недоумении «реалистической» критики по поводу его поведения) и можно, вероятно, обнаружить ключ к вечной вражде того, что обыкновенно называется «жизнью», с тем, что называется «искусством». Это вражда завершенного, бывшего, неоспоримо и всеми видимого, очевидного – с возможным, рождающимся и невидимым. Творчество невидимо как будущее. Творчество понимается у Выготского не как один из видов специализированной деятельности человека (изготовление эстетических вещей) – но как общая антропологическая альтернатива человеку, обреченному на собственную наличную данность, на «возможное для него». Это значит: на внутреннюю жизнь, сведенную к рефлексам и реакциям на разнообразные агрессии внешней среды и «ранние травмы». На рост личности, который кончается по существу в раннем детстве.

Тема искусства и тема Выготского – человек возможный. С определенной, едва ли не общепринятой позиции это значит – человек невозможный» [8, с. 277]

Но человек, создавший искусство, не может уже быть и в жизни таким, каким был прежде. Даже если ему не знаком «Гамлет». Тогда и в Гамлете он признает себя возможным-невозможным.

Выготский разводил понятия «видимого» и «смыслового» поля. Но подчеркивал, что «вид предмета осмысливается значением». Иначе предмет останется видимостью.

А Гамлет был тем самым «новым человеком», который волновал Выготского всю жизнь. И психология искусства была для него ключом к психологии человека. К рождению и генезу человеческого переживания. Хотя в «Психологии искусства» оно еще именуется, в угоду времени «эстетической реакцией», но это тот случай, когда не надо цепляться к словам, тем более, к словам гения. Гений ведь выразитель эпохи и в ее заоблачных взлетах, и в ее ограничениях, которые очень часто проступают в языке.

Гамлет, правда, сдался, встав на путь зла, пытаясь бороться со злом, сдался старому миру, из которого мечтал вырваться. Но именно в этом, а не в самой череде убийств Шекспир и видит трагедию. Трагедию где-то зрячего, где-то слепого внутреннего мира Гамлета. Очи были засеяны, но взошли только в ростках.



В любимовской постановке «Гамлета» на Таганке художник Давид Боровский нашел удивительное решение, когда героем, по сути, становится приспущенный занавес. В центре Гамлет-Высоцкий. Справа друзья, слева могильщики. И вдруг занавес начинает бешено носиться туда-сюда. Я был тогда школьником, но буквально почувствовал этот ветер, бурю драматической страсти: «быть – не быть, быть – не быть». В итоге, занавес останавливается над могильщиками. Не быть, а ведь хотелось быть. И вопроса уже нет. Символично, но однажды этот занавес упал (если не ошибаюсь, на репетиции). К счастью, никто не пострадал, а Высоцкий упомянул этот эпизод в песне.

Когда Выготского увезли в больницу санаторного типа «Серебряный Бор», откуда ему уже не суждено было вернуться живым, он взял с собой только одну книгу —любимого с юности «Гамлета».

Техника машины времени

Машина времени существует, и очень давно. Это искусство. У вас еще не возникло чувство, страсть, эмоция, переживание – предположим вы влюбились. Но вы еще не родились, чтобы влюбиться. Могут пройти века до вашего рождения. А ваше чувство уже осмыслили до вас, ваше переживание пережили сотни, тысячи, миллионы, но каждый как неповторимое, непередаваемое свое. Благодаря поэту. А мы удивляемся дальновидности некоторых научных прозрения и поражаемся техническим изобретениям, обогнавшим на века свой век

Влюбитесь ли, полюбите ли вы без Шекспира? Разумеется. За вас никто не влюбится и не полюбит. Осознаете ли, что любите, «как сорок тысяч братьев»? Нет. А если осознаете, значит, вы поэт, и можете признаться всем этим братьям в своей любви к одной сестре. Чтобы каждый осознал свою любовь – к своей единственной. «Сорок тысяч» - это не о массовости, а об уникальной силе и адресации чувства.

Нас пыл сердечный рано мучит,
И говорит Шатобриан:
Любви нас не природа учит,
А первый пакостный роман —
Мы алчем жизнь узнать заранее
И узнаем её в романе…


А узнаем, в итоге, себя.

Это из «болтовни с читателем», как называл Пушкин роман «Евгений Онегин». Но «Евгений Онегин» и состоит из этой «болтовни», в которой смысл сплетает действие. И на языке этой «болтовни», в итоге, напишется «энциклопедия русской жизни».

Эта та самая «общественная техника чувств», в которой Выготский усматривал природу искусства. Техника «узнавания заранее» того, что станет сокровенным, техника узнавания себя, хоть и было не с тобой. Техника машины времени.

Кстати, как напоминал Мартин Хайдеггер, техника по-гречески - τεχνικός, а слово это образовано от τέχνη, что и означает «искусство».

Зарубка на дереве - знак или символ? Как указание направления выхода из леса - знак. Как спасение - символ. Символ победы над «лешим», который «водил», над роковым стечением обстоятельств, над силой, которая выше сил. Помощь заплутавшего была победителя тому, кто еще не заплутал, даже не вошел в лес. Символ содействия, соучастия, которого не просили. Не персонального, а «общего спасения», когда спасть еще, вроде, некого. Зарубка - символ-знак ждет заблудшего и до того, как он заблудиться. Как роман или стихотворение, которые еще не прочитали, как музыку, которую только предстоит услышать…

Знак имеет общепринятое значение, символ наполнен смыслом с поправкой на преодолеваемые обстоятельства и содействия в их преодолении (ср. образ античного Героя у А. Ф.Лосева). Знак - для повседневности, символ - для события. Символ - это знак необыденности, которого не знает семиотика. И Выготский выходит за рамки семиотического подхода, который на его веку только складывался.

Что изучал Выготский? В «Психологии искусства» - исключительно символы (как и Кассирер в «Философии символических форм»). В психологии развития - в основном, знаковое опосредствование. Символическим опосредствованием позднее начала заниматься школа ученика Выготского А.В. Запорожца и Л.А. Венгера (последователи Венгера это делали особо предметно).

Но потому это и удалось сделать так глубоко, что раньше Выготский, на материале художественного творчества, судьбы произведения - источника высокого переживания, разгадал тайну символической «общественной техники чувств» на каждый день.

И приоткрыл природу дара не только художественного, но и любого другого предвидения, механизм работы «внутренней машины времени».

Открытие теоретической психологии на территории искусства

Руководитель дипломной работы Л.С. Выготского «Трагедия о Гамлете, принце Датском У. Шекспира», которая была написана и защищена им в Московском городском народном университет имени А. Л. Шанявского на историко-филологическом факультете (который биографы по ошибке называют историко-философским), был Юлий Исаевич Айхенвальд (1872 – 1928) – литературовед и критик. Текст этой работы Выготский в целом завершил в 1915 г., но после окончания университета дорабатывал в 1916 г. в Гомеле. О ней произнесет свои знаменитые слова классик советского шекспироведенья А.А.Анкист: «Последние 60 лет своей жизни я занимаюсь Шекспиром. Когда я впервые взял в руки работу Выготского о Гамлете, я понял, что написавший ее 19-летний юноша — гений». Т.е. первым назовет Выготского гением не психолог, а литературовед. Через много лет Она будет приложена ко второму изданию «Психологии искусства» (М., 1968), снабженному комментарием Вяч. Вс. Иванова.


Юлий Айхенвальд


Влияние Айхенвальда оставалось во всем строе завершенных идей Выготского. И если уж был у Выготского Учитель (помимо Спинозы), то не в среде психологов. И Выготский открыл свою теоретическую психологию на территории искусства как территории человеческой свободы, о которой, повторюсь, в своих записных книжках писал как о «центральной проблеме психологии». Он всегда удерживался в том, что М.М. Бахтин назовет позицией вненаходимости, даже разворачивая собственно психологические сюжеты: от детерминации психического развития человека до дефектологических, патопсихологических и психотехнических тем. Он работал не на пограничье специализаций, а над их границами. За специальными психологическими вопросами для него стояли вопросы Гамлета. За развитием – Судьба человека, как он писал своей сотруднице Р.Е. Левиной. А это поле философии, искусства, в итоге – поле жизни, которое не умещается в стенах психологической лаборатории. И раздвигать эти стены, чтобы впустить в них жизнь, можно лишь, найдя точку опоры, в том числе искусстве. Но и искусство нужно понять иначе.

Во вступительном слове к сборнику «Силуэты русских писателей» (1910) Ю.И. Айхенвальд отмечает:

«Художник только усиливает и углубляет то, что свойственно всем людям. Мы все чувствуем себя творцами, зачинателями своих поступков, деятелями своих дел. Детерминисты считают это иллюзией, но характерна ведь и самая возможность иллюзии, и знаменательно, что мы находимся в ее вечном плену. Мы себе приписываем почин. Душа - это действенность. Никогда не отдыхая, perpetuum mobile, даже в часы сна не разрешая себе абсолютного отпуска, она беспрерывно совершает какое-то дело и ни на минуту не остается пассивной. Ничего бы она не переживала, ни одно, самое элементарное ощущение не приходило бы в нее из мира внешнего, если бы она сама не шла ему навстречу всей своей энергией. И вот, эта врожденная и безостановочная действенность ее уже предрасполагает к искусству. Самая психика наша имеет природу эстетическую. Человек - прирожденный художник. И кто не талантлив, кто не оригинален в сновидениях своих? Предоставленная самой себе, личность творит - почему же в самостоятельности мы будем отказывать художнику, этой личности по преимуществу?

Но если так, если прообразом эстетического творчества является нормальная психика вообще, то ясно, что установить законы первого можно лишь постольку, поскольку нам будут известны законы последней. Мы становимся лицом к лицу с психологией. Не в ней ли ключ, которым откроется тайна искусства, загадочная сокровищница слова? (курсив мой. – [i]B.K.)» [1, с. 9].

Если это и манифест «психологизма» в искусстве, то в его основе установка на встречное – «эстетизацию» психологии, когда душа идет навстречу прекрасному уже для того, чтобы возникло элементарное ощущение. По сути, о том же говорил Кант применительно к познанию: «Что воображение есть необходимая составная часть самого восприятия, об этом, конечно, не думал еще ни один психолог» [5]. Это из «Критики чистого разума», хотя из более поздних изданий Кант эту выразительную формулировку, к сожалению, изъял. А «эстетикой» он называл теорию чувственности, где разум связывается с нравственностью – через то же воображение (см. «Критику способности суждения»). Здесь заложен совершенно иной взгляд на предмет психологии!

Выготский «обернул» формулу Айхенвальда, увидев в тайне искусства ключ к психологии человека, к пониманию природы его психики, которая, действительно, является «эстетической»



Среди вольнослушателей историко-филологического факультета Университета им. Альфонса Шанявского был и С.А. Есенин. Он посещал, в основном, лекции по литературоведенью, пропуская остальные, и проучился всего полтора года, хотя в документах в графе образование писал «высшие». Примечательно, что он учился с Выготским на одном факультете университете в одно и то же время, хотя сведения об их контактах отсутствуют (в отличие от более поздних пересечений Выготского с другим поэтом «Серебряного века» - О.Э.Мандельштамом). Тем не менее, в Российском государственном университете, часть корпусов которого располагается в здании бывшего Университета им. Шанявского, имеется и Есенинская аудитория, и аудитория им. Л.С.Выготского, а у входа в Центральную аудиторию (где оба слушали лекции), к 120-летию Выготского в 2016 году была установлена мемориальная доска.

Что касается диссертации 1925 г., которую впервые издали в виде книги «Психология искусства» в 1965-м, то в ней - не ранний, «пробный», «черновой» Выготский. А «замковый» или «ключевой» - в отношении всего того, что он сделал потом. Д.Б. Эльконин это понял и сформулировал первым на первой конференции по Выготскому в начале 1980-х, когда произнес: «Психология искусства» задала образ «неклассической психологии». Точнее, сформулировал чуть раньше – в виде тезисов, опубликованных к этой конференции.

И принципиальная методологическая отсылка Выготского в «Историческом смысле психологического кризиса»: «Я изучал не басни, не трагедии и еще меньше данную басню и данную трагедию...» [1, с. 305]. Она, про другое, но связанное, достаточно выразительна. А в «Психологии искусства» эта мысль продолжается так: «Я изучал в них (баснях и трагедиях. – В.К.) то, что составляет основу всего искусства, — природу и механизм эстетической реакции. Я опирался на общие элементы формы и материала, которые присущи всякому искусству» [3, c.236]

«Психология искусства» коротко замкнута на «Учение об эмоциях», условный старт - на условный финал. Но в ней - смысловые ключи к многочисленным «таинственным» кодовым замкам в «Мышлении и речи» (а это запутанный узел всего творчества Выготского). Как и ко всему тому, что ни для кого не секрет, и даже стало хрестоматийным: в цикле работ по психологии развития, дефектологии, патопсихологии, психотехнике. Их еще предстоит перечитать, доосмыслить с позиций «Психологии искусства» и ее методологии, из которой выросла культурно-историческая теория в целом.

Человеческие чувства, эмоции, переживания, страсти, аффекты (здесь можно не различать эти явления, хотя в специальном психологическом ракурсе их различение необходимо) имеют свою историю. Как и все «человеческое в человеке». По Выготскому, искусство – это исторически развивающаяся «техника чувств». Не только в смысле утилизации и передачи их образцов в виде книг, картин, скульптуры, музыки от поколения к поколению. Иначе, это была бы просто экспозиция, «музей» переживаний. Пьер Жане, к которому близок Выготский в ряде своих идей, так и говорил про культуру: это – система «психологических окаменелостей». И совсем неслучайно предпочитал изучать память. Жане – «археолог» в психологии, который всматривался в прошлое. Выготский, напротив, заглядывал в будущее. Он в психологии – «футуролог». Выготский тоже исследовал память, но, вначале разобравшись, как в искусстве, культуре в целом оформляется творческий потенциал человека и его «психологическая основа» - воображение.

А воображение и творчество откликается на запрос осмыслить, переработать, преобразовать опыт переживания. Свой и чужой одновременно. И поделиться им с другими. Так и делает художник. Даря свою уникальную - трансформированную в произведении - эмоцию другим людям. «Язык воображения», становясь языком искусства, превращается в общепонятный. Возможно, на нем говорит внутренняя речь Л.С. Выготского.

Конечно, работу воображения художника подхватывает мысль, помогая «немую боль в слова облечь – ту боль, что скрытно временами и встарь теснила нам сердца» (А. Твардовский). Иначе, боль так и останется внутри, вызывая участие разве что у ближайшего окружения. А эмоцию художника могут принять в дар миллионы и через сто, и через двести, и через тысячу лет. Потому что искусство – это предчувствие чувств людей, которые порой еще не родились. Которым только предстоит родиться, чтобы радоваться и страдать, любить и ненавидеть, очаровываться и разочаровываться, вдохновляться и выдыхаться, гореть и выгорать (эмоционально)… Жить, проживать, переживать.

За каждого проделать это художник, кончено не может и не должен. Он может лишь сблизить людей, которые далеки друг от друга в пространстве и временем силой и глубиной своего переживании «по законам произведения». А это предполагает очищение души (катарсис) от всего того мелочного, суетного, лекального, на что она иногда целиком разменивает себя, так и не собравшись в неповторимое целое. Или придать мелочам тот смысл, благодаря которому они приобретут значение в составе этого целого. Кто с порога знает, что мелочь, а что не мелочь… А искусство – не «нравоучебник» с перечнем готовых ответов в конце. Художник силой воображения лишь приоткрывает людям друг друга и себя самих в отношении друг к другу через произведение, которое объединяет гораздо больше жизней и судеб, чем те, что принадлежат его героям. Точно так же как наука приоткрывает людям мир несоизмеримо масштабнее, чем тот, что воссоздает в своих понятиях и описаниях. Культивируя способность мыслить вообще.

А вот мысль, вполне в духе Выготского, которая принадлежит А.М. Пятигорскому (он относился Выготскому, мягко говоря, без особой любви, правда, лукаво, с обворожительной улыбкой оговаривался: ругаю только того, кого люблю – вот и разберитесь): «Иногда мне кажется, что, говоря о любви, мы часто забываем, что разговор-то, собственно, не о любви, а об отношении к любви, о разговоре о любви. Это прежде всего относится к Англии, стране долгих, неторопливых разговоров обо всем. Здесь очень любят все объяснять. Один врач недавно объявил, что упадок любви в Англии объясняется крайне нездоровым режимом жизни мужчин среднего класса и чрезмерным потреблением ими алкогольных напитков. Хорошо, не будем больше так много пить. Известный психосоциолог объясняет «эмоциональное оскудение» англичан их чрезмерной зависимостью от современных электронных технологий и средств массовой коммуникации. Гораздо интереснее догадка одного весьма известного современного британского поэта о том, что в обществе за последние полвека произошло довольно резкое понижение культуры выражения чувств, – любовь теряет свое оружие, Купидон лишается стрел. «Любовь, – утверждает он, – это то, что о ней говорят, пишут и поют. Возьмите самое замечательное стихотворение Роберта Бёрнса о любви. “Я люблю тебя как красную, красную розу”. Здесь роза – это выражение любви. Если бы Бёрнс не знал, что любит свою возлюбленную как “красную, красную розу”, то он бы и не любил ее так, как он ее любил». Иначе говоря, слова о любви – это искусство, без которого любви, как мы ее знаем, нет. То, что мы называем «бытовым» или «обыденным» – вплоть до самых элементарных психических реакций, – остается самим собой, поддерживается на своем элементарном уровне только благодаря тому, что «держит» его сверху: культуре поведения, культуре выражения чувств, интеллектуальной культуре (курсив мой. – В.К.)» [7, 38].

Это чистейший повтор центральной мысли Выготского – другим словами!

Для Выготского идеальное во всем существует до реального, развитое до развивающегося. Иначе, человеческой, в отличие от животной, психологии не понять.

Вот как он разъясняет генетический парадокс: почему грамматика с самого начала тянет вверх первые слова ребенка. Не в силу же врожденности грамматических форм или простого подражания. Открываем его «Записные книжки»:

«Значение взаимодействия с идеальной формой в детском развитии: а) особенность детского развития, которой не может быть ни в одном другом типе развития; b) меняет все понимание роли среды в развитии - не внешние влияния, а источник развития; ребенок часть среды; с) движущие силы развития в этом несоответствии - это основные противоречия детского развития - идеальной и генетической (развивающейся формы); d) в развитии эмбриона результат (идеальная форма) преформиров эволюции - ее нет вовсе, она в конце; в детском развитии есть реальное взаимодействие с ней; е) что значит, что идеальная форма взаимодействует с генетической: последняя относится к первой, как часть к целому, как клетка к ткани: ср. однословное предложение ребенка есть часть диалога с идеальной речью матери, т. е. реально оно есть часть целого, в котором есть грамматизация и другие особенности, с которыми реально сталкивается детская речь. Итак: не извне в три года вносится грамматика в детскую речь, а с самого начала грамматика тянет вверх первые слова ребенка» [4, с. 228].

Следует добавить, что этот диалог происходит внутри одного полисубъекта – психической общности дитя-мама, которую Л.С. Выготский назвовет «пра-мы». Следовательно, это внутренний диалог, где невозможно разорвать «интериоризацию» и «экстериоризацию».

Грамматика тянет первые слова, а искусство – чувства. Вначале в виде материнской песни, материнской речи, содержащей элементы ладотональной экспрессии.

Человек никогда не рождается в естественной акустической среде. Она всегда звучит значимыми голосами других. Прежде всего - материнским голосом. Человеческое звукопорождение (в том числе и прежде всего, крик младенца, равно как и музыка у Поля Валери) - преодоление энтропии шумов. Язык и речь не способны на это, покуда не станут «голосом». Голос, музыка, материнская песня как отклик на младенческий крик - раньше речи!

Национальный язык остается человеческим и человечным настолько, насколько материнская песня, спетая на этом языке, отзывается на плач ребенка. Тогда язык становится по-настоящему родным. Еще до знания и понимания, в переводе на первозданные эмоции. Результатом этого «перевода» является рождение смутных, но уже ключевых, смыслов. Только став родным, предельно личным и запредельно универсальным одновременно, язык приобретает для ребенка характер национального.

Материнская песня, материнская речь (производная материнской песни, прежде всего, колыбельной), обращенная к единственному человеку - дитя, как бы выхватывает его из захлестывающего шумового безмолвия. И тем самым - индивидуализирует. И защищает от хаоса шумов уши и душу. Поэтому мамам так важно петь. Да и остальным - чтобы научиться говорить по-человечески.

В поэзии тоже проделывается путь от неоформленного, невнятного «гула внутри» к тому, что достойно произнесения «во весь голос». Великий поэт Маяковский, писавший об этом, очень внимательно прислушивался к этому гулу, обычно ходя по комнате.

Предчувствие чувств (вместо заключения)

Мне довелось неплохо знать одного подростка, почти отрока. Он доверил мне рассказать одну давнюю историю, которая имеет прямое отношение к нашим сюжетам, что я и делаю.

Все вокруг повлюблялись, а он – нет. Ходил невлюбленной белой вороной. Перед товарищами неловко. Они, правда, выходили из положения легко и трафаретно, как принято в этом возрасте: избирали одну девочку, самую красивую, самую лучшую, по их мнению, да и влюблялись. Взаимность была желательной, но не обязательной. Достаточно односторонних знаков внимания: записочек, дурачеств… Но, главное, чтобы друзья знали: влюблен в нее, и ничем не хуже тебя. А ему это не нравилось. Как и возможность осчастливить своим чувством, не охваченных их любовью девочек, которые были в большинстве.

И он все-таки влюбился, уже летом, как назло, после учебного года: рассказать-то некому! Влюбился в… Джульетту. В Оливию Хасси – чудесный фильм Франко Дзеффирели 1968 года крутили в дачном кинотеатре.
Влюбился не только в Джульетту, больше даже в Меркуцио – если точнее, в ярчайшую игру Джона Макинери (Ромео – совсем молоденький Леонард Уайтинг явно проигрывал ему). Влюбился во все. В Шекспира (с тех пор не отпустил), в музыку Нино Рота, в английское кино (хотя это итало-английское). Вышел из зала ударенный новообретенным чувством, пару дней ходил и, в итоге, встретил у пруда рыженькую веснушчатую девочку. Влюбился заодно и в нее. Оказалось, взаимно! Даже поцеловались первый раз (в фильме тоже много целовались). И снова некому поведать, дачные друзья – другая история дружбы! Два месяца ходили влюбленными друг в друга. А потом ему нужно было в Сочи, к морю. Она не хотела его отпускать. Он тоже не хотел, но о море мечтал круглый год, а ее только встретил. И в кино там любил походить, и книжки почитать. Но главное – рядом было любимое море. Временами – как у любимого Айвазовского.

Но потом полюбил других маринистов - Яна Порселисса (и вообще фламандцев с первого взгляда на Порселисса) и Уильяма Тернера. Новые моря и новых девочек. Но рыженькую девочку не забыл. Как и фильм, который время от времени пересматривает.

Классическая формула Леонтьева: «Встреча потребности с предметом – акт чрезвычайный». Как и чувства - с прекрасным.

Шекспир предчувствовал! По Выготскому.

*Давний спор о том, было ли у Выготского понятие деятельности и является ли он родоначальником деятельностного подхода, на первый взгляд, решается очень просто. Выготский не вводил понятия деятельности (тут я осмелюсь поспорить со своим учителем В.В. Давыдовым, с которым почти во всем остальном был полностью согласен) – будучи, по происхождению, философским, оно еще не было осмыслено в советской философии его времени (это произойдет только в 1960-х гг.). Да и группа харьковских учеников Выготского изучала феномен действия, а не деятельности. Развернутая психологическая теория деятельности – плод исканий С.Л. Рубинштейна и А.Н. Леонтьева последующих лет. Но именно внутри школы Выготского сложились две фундаментальные концепции – культурного развития человека (собственно Л.С. Выготский) и деятельности (А.Н. Леонтьев и его последователи). В них много содержательно общего, но и не меньше открытых противоречий, что нормально для развития науки. И видимая простота проблемы их соотношения испаряется, поскольку тема реинтеграции этих «корней» современной школы Выготского требует серьезного теоретического анализа, который не может быть подменен введением термина «культурно-деятельностная психология». Это пока залоговый термин. И несомненная перспектива для науки.

Литература

1. Айхенвальд Ю.И. Вступление к сборнику «Силуэты русских писателей» // Силуэты русских писателей. М., 1910.
2. Выготский Л.С. Исторический смысл психологического кризиса // Собр. соч. Т. 1. М., 1982.
3. Выготский Л.С. Психология искусства. М., 1987.
4. Записные книжки Л.С. Выготского. Избранное / Под общ. ред. Екатерины Завершневой и Рене ван дер Веера. М, 2018.
5. Кант И. Критика чистого разума // Соч. М.: Мысль, 1964. Т. 3.
6. Престес З., Тунес Э., Бек М.Т. (2025). Распространение культурно-исторической теории Л.С. Выготского в Бразилии. Культурно-историческая психология, 21(3).
7. Пятигорский А. Изобретение любви // Rīgas Laiks. Январь. 2002.
8. Седакова О. «Сеятель очей». Слово о Л.С.Выготском // Проза. М., 2001..
9. Флоренский П.А. У водоразделов мысли. М., 1990. Т. 2.
10. Шведовская А.А., Пономарева В.В., Корнеев, А.А., Самородов, Н.В. (2025). Ландшафт культурно-исторической психологии в странах БРИКС+: библиометрический анализ. Культурно-историческая психология, 21(3).


В.Т. Кудрявцев,
доктор психологических наук,
профессор МИП и МГПУ,
зам. главного редактора журнала
«Культурно-историческая психология»

Портал психологических изданий PsyJournals.ru




На развитие сайта
​

  • Опубликовал: vtkud
  • Календарь
  • Архив
«    Ноябрь 2026    »
ПнВтСрЧтПтСбВс
 1
2345678
9101112131415
16171819202122
23242526272829
30 
Ноябрь 2026 (10)
Октябрь 2026 (24)
Сентябрь 2026 (24)
Август 2026 (18)
Июль 2026 (39)
Июнь 2026 (34)
Наши колумнисты
Андрей Дьяченко Ольга Меркулова Илья Раскин Светлана Седун Александр Суворов
У нас
Облако тегов
  • Реклама
  • Статистика
  • Яндекс.Метрика
Блогосфера
вверх