Авторизация

Сайт Владимира Кудрявцева

Возьми себя в руки и сотвори чудо!
 
{speedbar}

Наедине с миром. Бертран Рассел о детстве, детском и немного о взрослом, которого ему не хватало вокруг (цитаты недели)

  • Закладки: 
  • Просмотров: 205
  •  
    • 0
Бертран Рассел
Бертран Рассел. 1876 г.

18 мая 2022 г. исполнилось 150 лет со дня рождения Бертрана Артура Уильяма Рассела, философа, логика, математика, общественного деятеля, лауреата Нобелевской премии по литературе. В 4 года вкусил полное сиротство. А прожил 97 лет в полной ясности своего великого ума и добрейшем для этого возраста здравии. Если бы не грипп, зачастую фатальный для таких лет, наверняка отметил бы 100-летие. Время жизни - в диапазоне общения от Ленина (с которым встречался) до Леннона (с которым переписывался). За год до ухода опубликовал 3 том своего главного произведения – «Автобиография». Биографы иногда утверждают, что у Рассела было несчастливое детство. Это не так, если верить самому Расселу. Его детство было наполнено одиночеством (при разнообразии весьма значимых контактов, бурно растущем с возрастом), которое позволяет быть наедине с Миром. Одиночество, без которого не бывает Мыслителя.

Владимир Кудрявцев

Первые восемнадцать лет моей жизни парк этот много значил для меня. К западу открывался необозримый вид, простиравшийся от Эпсомских холмов (как я думал, это о них говорилось в считалочке “По горам, по долам”) до Виндзорского замка, а между ними располагались Хайндхед и Лит-хилл. Я с детства привык к далеким горизонтам, к шири закатного неба, беспрепятственно открывавшегося взору, и без них никогда потом не бывал по-настоящему счастлив. В парке росло много чудесных деревьев: дубы, березы, конские и съедобные каштаны, лаймы, изумительный кедр, криптомерии и гималайские кедры — дар индийских раджей. Беседку окружали заросли шиповника и ржавчинного лавра, а во множество укромных уголков можно было надежно спрятаться от взрослых, ничуть не опасаясь, что тебя найдут. Цветники были обсажены самшитовыми изгородями. За годы, что я прожил в Пембрук-лодж, парк окончательно одичал. Попадали большие деревья, кустарник переметнулся через дорожки, лужайки поросли высокой, пышной травой, изгороди превратились чуть ли не в рощи. И все же парк, казалось, не забыл свое былое великолепие, когда по его лужайкам гуляли послы иностранных государств, а принцы восхищались ухоженными клумбами. Парк жил в прошлом, а вместе с ним жил в прошлом и я. В голове у меня роились фантастические истории о родителях и сестре, воображение рисовало мне образ деда, молодого и энергичного. Разговоры, которые в моем присутствии вели взрослые, всегда были о прошлом: о том, как дедушка ездил к Наполеону на Эльбу, или как двоюродный дедушка моей бабушки дрался за Гибралтар во время американской Войны за независимость, или как бабушкиному дедушке устроили обструкцию в графстве, когда он высказал предположение, что мир был сотворен не за 4004 года до Рождества Христова, а раньше, иначе бы на склонах Этны не сохранилось столько лавы. Порой беседа касалась более свежих событий, вроде того, что Карлейль назвал Герберта Спенсера “абсолютным вакуумом” или что Дарвин был польщен визитом Гладстона. Родителей моих не было на свете, и я часто пытался угадать, что они были за люди. Я привык бродить по парку в полном одиночестве, то собирая птичьи яйца, то предаваясь размышлениям о том, что есть убегающее время. Сколько себя помню, важные, определяющие детские впечатления прояснялись в сознании как-то мимоходом, когда я играл или занимался своими детскими делами, и старшим я никогда ни о чем таком не проговаривался. Полагаю, что минуты и часы стихийного насыщения жизнью, когда юному существу ничего не навязывается извне, и есть самые для него важные, именно тогда закладываются вроде бы поверхностные, а на самом деле жизненно важные впечатления.


****


Окружавшие меня взрослые отличались редкостным непониманием силы детских чувств. Помню, как в четырехлетнем возрасте меня фотографировали в Ричмонде и фотограф, который никак не мог удержать меня на месте, в конце концов посулил бисквитное пирожное, если я перестану ерзать. До того дня я лишь однажды пробовал бисквитное пирожное, показавшееся мне истинной амброзией, поэтому я замер как мышь, и фотограф был в восторге. Вот только пирожного мне не досталось. Другой раз меня поразила фраза в разговоре взрослых: “Когда прибудет этот молодой лев?” Я тотчас навострил уши: “А разве к нам привезут льва?”. — “Да, — заверили меня, — в воскресенье. Совсем ручной, он будет в гостиной”. Я буквально считал дни и часы до воскресенья, а в воскресенье счет уже перешел на минуты. И вот молодой лев уже в гостиной, и можно пойти посмотреть на него. Наконец я там, и что же? Лев оказался самым обыкновенным молодым человеком по имени Лев. Не могу описать всей глубины моего разочарования, мне и сегодня больно вспоминать свое тогдашнее горе.


*****


Почти все детство я большую часть дня гулял в саду в полном одиночестве и поэтому самые яркие жизненные впечатления переживал наедине. Крайне редко делился я с кем-нибудь своими сокровенными мыслями, а если и случалось, то потом непременно жалел об этом. В саду я знал каждый уголок: в одном месте меня ждали по весне белые примулы, в другом — гнездо горихвостки, в третьем — цветы акации, выглядывавшие из путаницы плюща. Я знал, где найти первые колокольчики, какие дубы раньше покрываются листвой. До сих пор помню, что в 1878 году на одном из них листья проклюнулись уже 14 апреля. Я любил наблюдать, как к росшим под моим окном двум пирамидальным тополям — каждый футов сто высотой — подкрадывается на закате тень дома. Просыпался я обычно рано и порой видел, как в небе появляется Венера, а однажды принял ее за мерцающий в лесу фонарь. Почти не бывало, чтобы я пропустил восход солнца, а в ясные апрельские деньки, выскальзывая из дому на рассвете, успевал как следует размять ноги перед завтраком. Я видел, как солнце окрашивает землю в пурпур и золотит облака, слушал ветер, упивался вспышками молнии. Однако с годами росло мучительное чувство безысходности, и при мысли, что я не найду людей, с которыми смогу говорить откровенно, на меня накатывало отчаяние. И все же природа, книги и математика (правда, это уже позже) спасали меня от безысходного уныния.


*****


Родительской любви не свойственно искать взаимности. Нормальный родитель ощущает своего ребенка как внешнюю часть своего существа. Если у вас заболит большой палец, вы лечите его, не ожидая от него благодарности. Вы заботитесь о нем из глубоко эгоистических побуждений.

…Мать желает ребенку благополучия в точности так же, как она желает своего собственного, особенно когда он еще очень мал. Здесь нет самоотречения. Нет и ожидания награды в виде благодарности, любви и т.п.


*****


…Ребенок так живо и глубоко воспринимает страшное, что его ужас может омрачить ему всю последующую жизнь. Будучи беззащитным, ребенок не может не испытывать ужаса, когда он впервые осознает, что на свете существует жестокость, в частности по отношению и к детям.

…Страшного и ужасного дети не должны знать до того индивидуально варьируемого возраста, когда они в силах взглянуть им в лицо и пересилить муку. Этот момент столкновения с миром ужасного и с ужасом мира должен прийти позже для робкого ребенка, для ребенка с особенно ярким воображением, чем для тех, кто уже приобрел и моральное здоровье, и безбоязненность.

Но во всех случаях сначала необходима прочная духовная привычка к бесстрашию – благодаря ожиданию ребенком доброты, и только потом возможна встреча его с существованием жестокосердия.

Трудно, очень трудно выбрать момент, в который дети могут осознать зло в мире и не погибнуть духом. Но само это осознание нужно как дыхание.

Невозможно вырастать, не ведая о войнах, и погромах, и нищете, и болезнях, которые можно предотвратить, но которые не предотвращают. И это знание должно слиться в сознании ребенка с абсолютной уверенностью, что на свете нет прощения тому, кто навлекает на кого бы то ни было какое бы то ни было страдание, коего можно избежать, или даже позволяет его навлечь, или смиряется с ним.


*****


Главный недостаток отцов… Они хотят, чтобы дети — ими гордились.


****


Классики никогда мне особо не нравились. Мне нравилась математика. Мой первый урок математики я получил от брата, который рассказал мне об Эвклиде. Я тогда подумал, что это самая замечательная штука, которую я встречал <…>. Но, помню, было и разочарование, потому что он сказал: «Итак, начнём с аксиом». А я переспросил: «А это что?». Он ответил: «Это вещи, которые мы должны принять, хотя не можем доказать их». А я сказал: «Зачем мы их принимать будем, если их нельзя доказать?». Брат ответил, что если мы их не примем, то нельзя будет продолжить. Я хотел узнать, чем всё продолжится, и решил на время принять эти аксиомы.


Бертран Рассел




  • Опубликовал: vtkud
  • Календарь
  • Архив
«    Июль 2022    »
ПнВтСрЧтПтСбВс
 123
45678910
11121314151617
18192021222324
25262728293031
Июль 2022 (5)
Июнь 2022 (33)
Май 2022 (40)
Апрель 2022 (68)
Март 2022 (60)
Февраль 2022 (39)
Наши колумнисты
Андрей Дьяченко Ольга Меркулова Илья Раскин Светлана Седун Александр Суворов
У нас
Облако тегов
  • Реклама
  • Статистика
  • Яндекс.Метрика
Блогосфера
вверх