Легендой себя доктор медицинских наук, профессор Леонид Александрович Китаев-Смык не считает. 18 мая он скромно отметил свое 95-летие. В главных новостях привычно мелькали мало говорящие о чем-либо, но выкрикивающие какие-то «резонансные» кричалки имена…

Л.А.Китаев-Смык – космический врач и психолог, испытатель космической техники, помогавший пройти и выдержать человеку главное испытание – Космосом. И историей, с которой порой сращивается до органической нерасторжимости биография. Биография на острие истории. На ее пиках. Такова биография Л.А.Китаева-Смыка.

Человек из другого времени и пространства. Небожитель - как называл таких его соратник академик, генерал Владимир Александрович Пономаренко.

Психологам Л.А.Китаев-Смык больше известен своими работами по стрессу и стрессоустойчивости. Хотя изучал он весь «внутренний» космос человека, осваивающего «внешний», где границы между первым и вторым плывут в невесомости. И «космический» стресс, с которым сопряжено его главное человеческое испытание.

Человек и открывается, и по-настоящему становится человеком, во всем масштабе человеческого в себе, именно в таких испытаниях. Ребенок встал и пошел, внезапно поймав себя на том, что исчезло защитное гравитационное поле мамы, взрослых. Это тоже «выход в Космос», пусть это лишь соседняя комната, где попадаешь в «невесомость». Где, чтобы удержаться, надо самому нагуливать свой психологический вес.

Предлагаем вниманию читателя два интервью Леонида Александровича (2015 и 2021).

Владимир Кудрявцев




Леонид Китаев-Смык: «В лесу, откуда обратного пути нет, мы готовили космические полеты»

1 июля, 2015

Биография его семьи достойна целой книги. Отец – разведчик, ставший прототипом одного из героев фильма «Миссия в Кабуле», мать – первая в стране женщина – начальник таможни, и сам Леонид Китаев-Смык – врач, стоявший у самых истоков подготовки полета человека в космос. Работы которого о невесомости и стрессе изучают и цитируют по сей день. Обо всем этом – о Ленине и Сталине, о Гагарине и Королеве – в интервью с Леонидом Китаевым-Смыком.

Первый выстрел революции

– Мои родители были людьми совершенно необычайными. Например, отец – комиссаром Первой конной, которая освободила Крым в 1920 году от войск генерала Врангеля.

Сначала об отце. Он родился в 1898 году в селе Белая Дуброва Толочинской волости Витебского уезда, в курной избе. И рассказывал: дым ужасно разъедал глаза и горло. Им даже приходилось залезать на полати, поскольку сидеть внизу было холодно: часто открывалась дверь, чтобы проветрить дом, ведь у печки не было трубы – просто дырка наверху, куда вытягивало дым. Но зато, благодаря этому, в избе не было никаких паразитов – ни тараканов, ни мышей, ни вшей, ни блох.

15-ти лет он сбежал на фронт Первой Мировой войны. И там попал в драгунский полк (он хорошо умел обращаться с лошадьми, и лошади его любили, а это очень важно в кавалерии). Его командир, князь Радзивилл, усыновил его. Ему перешили мундир, подобрали сапоги – женские, правда, поскольку он был еще мальчишкой, дали небольшую сабельку.

Он очень быстро научился стрелять из револьвера (сейчас это называется стрелять по-македонски: от пояса с двух рук, да еще крутить пистолеты на пальцах). В боях отец участвовал неоднократно, наступали в Восточной Пруссии.

Там он заболел сыпным тифом, был без памяти, но в обозе армии его заметил знакомый возчик и отвез в родное село. Тетка (его младшая сестра) рассказывала мне, что с него сразу сняли всю одежду, кинули на снег. Нижнее белье пришлось положить на солому и сжечь, поскольку оно будто двигалось, покрытое вшами. А мундир, шинель, шапку прокипятили, и он их потом носил.

Со временем он переехал к старшей сестре в Петроград и поступил в одно из подразделений Путиловского завода. В городе тогда было много преступности – дезертиров, бандитов, поэтому власти создали так называемую Рабочую гвардию. Отец и четверо его друзей выменяли на два ведра водки у знакомых солдат винтовку-трехлинейку с трехгранным штыком. Патрулировали по ночам, по очереди носили винтовку, передавая друг другу.

Однажды, в 1917-м году, 24 февраля в 4 часа утра мой отец на углу «Астории» взял винтовку у одного из своих друзей, а тот по-мальчишески задорно сказал: «Твоя очередь – бери, а вот слабо тебе выстрелить из нее!» Отец повернулся в сторону Исаакиевского собора и выстрелил. Ночью, зимний город, гулкое эхо, возможно, даже пуля где-то щелкнула по колоннаде…



Штурм, которого не было

В марте 1917-го года отец и его друзья записались в партию большевиков, стали красногвардейцами и получили винтовки. 24-го октября (6-го ноября) ему дали под начало 6 человек (поскольку он имел боевой опыт) и поручили захватить Городскую телефонную станцию, чтобы выключить телефоны в Зимнем дворце…

Никакого штурма Зимнего дворца не было. Жертв на Дворцовой площади было две – с высокой баррикады, сделанной из дров, упала и разбилась «ударница», да шальной пулей был убит мальчишка-юнкер. Когда отец увидел их, он поймал какую-то девчонку из Дворца и сказал: «Простынь принеси, накроем, нельзя, чтобы покойники просто так лежали под открытым небом». Она говорит: «Я из буфетной». – «Тогда тащи скатерть!» Принесла, накрыли.

Антонов-Овсеенко со своей (смешно сказать – «штурмовой») группой не знали, как войти в Зимний дворец. И мой отец показал им дверь с правой стороны. Как известно, света в Зимнем не было. Горели где-то свечки, где-то керосиновые лампы. Антонов-Овсеенко с «товарищами» долго ходили по залам, где сидели офицеры, конторщики, обслуга дворца, и спрашивали: «Где Временное правительство?» В конце концов, нашли. Что было дальше, известно из истории.



Через несколько дней моему отцу и двум его приятелям, вооруженным (они в это время находились в районе Зимнего), указали на двух мужчин и сказали: «Их нужно конвоировать в Смольный». Что те и сделали – привели в Смольный и поместили в одной из комнат. Если посмотреть план Смольного, в нём есть комнаты с окнами во внутренние дворики, из которых не убежишь. Это бывшие карцеры для благородных девиц. В один такой карцер и поместили тех двух господ.

Отцу сказали: «Двое твоих помощников уходят обратно в Зимний, а ты бросаешь свою шинель у дверей, здесь спишь, ешь и следишь, чтобы никто с ними не разговаривал. От тебя ни одного слова, и от этих двоих ни одного слова». Теми двумя господами были брат императора Николая II, в пользу которого было отречение, и его камердинер – англичанин-врач.

Одной из обязанностей отца стала проверка пищи. За 20 минут до того, как его пленники приступят к завтраку, обеду или ужину, он должен был сам все попробовать, и только потом дать им, чтобы предотвратить возможное отравление. Отец был достаточно активен, хорошо себя проявил, и в дальнейшем его назначили начальником пищеблока, как сейчас бы сказали, то есть кухни и всего обслуживающего персонала – поваров и горничных.

«Напоить чаем и расстрелять!»

Однажды Владимир Ильич столкнулся при входе в свой кабинет с горничной, которая на подносе несла еду для всего, скажем так, комитета. И увидел, что одна кучка сахара больше других. «Это кому?» – спросил он. «Вам», – ответила горничная. Кусок масла один был больше. «А это кому?» – «Вам». Там был кусок колбасы больше других кусков, и он опять спросил: «А это кому?» – упорный был человек Владимир Ильич. Она, помертвев вся, ответила: «Вам». «Кто распорядился?» – «Смык». И, не входя в кабинет, стоя в дверях, он крикнул: «Смыка!»

Отец прибежал к Ленину. Говорит, что это был второй случай, когда он испугался, ужас как. Но он был человеком, который не терялся. Когда Ленин спросил: «Что это?» – он задал Владимиру Ильичу встречный вопрос: «А вы вчера ночью работали?» – «Да». – «А позавчера ночью?» – «Да». – «Это вам за работу в неурочное время». Ленин произнес только одно слово – ругательное, и вошел в кабинет.
Вскоре после этого, в конце 1917 года, был еще один случай, после которого отец сбежал из Смольного. Когда собирали в окружающих областях и районах продовольствие, чтобы кормить голодающий Петроград, рабочих и красногвардейцев, то брали последнее зерно у крестьян, даже посевные запасы. Крестьяне могли просто умереть голодной смертью. Поэтому они протестовали.

Вот этих протестующих 200 человек из Псковской и Новгородской областей и привезли в Петроград.

Ленин, когда об этом узнал, сказал в присутствии моего отца следующее: «Арест и доставка протестующих крестьян в Петроград – политическая безграмотность. Кормить их нечем, отпустить нельзя, напоить чаем и расстрелять».

Когда распался Советский Союз, эту записку (Ленин диктовал Фотиевой) нашёл историк Волкогонов в архиве Центрального комитета партии большевиков (сейчас это Российский Государственный архив социально-политической истории).

Отец тут же кинулся к коменданту Малькову и сказал: «Я воевал мальчишкой еще против немцев. Я иду на фронт». И смылся оттуда, потому что понимал: после этой акции свидетелей быть не должно. О существовании записки он тогда еще не знал.

В Первой конной

На фронтах гражданской войны отец довольно быстро продвинулся, поскольку имел громкий голос, а перед массами солдат нужно было выступать, говоря очень громко. Он стал комиссаром Первой конной армии.

В Симферополе ему поручили задержать Махно. Там на центральной площади стоял трехэтажный дом, где на третьем этаже разместился Махно, а на втором – отец со своим штабом. У дверей дома висели два флага – красный флаг и флаг Махно (кажется, это был черный флаг, а на нем что-то типа черепа с костями). Они там, в основном, пили водку.



Этого и того, что раньше, в Ялте, он освободил от расстрела писателя Вересаева, отцу не могли простить. Революционный трибунал приговорил его к расстрелу. Но у него тоже были друзья, и они отбили телеграмму в Москву.

Из Москвы пришла телеграмма за подписью ни много ни мало – Дзержинского: «Этого зловредного элемента Смыка для доследования его преступной деятельности отправить под конвоем в Москву». И он поехал с конвоем. А в Ростове на имя конвоя лежала еще одна телеграмма: «Конвой поступает в распоряжение Смыка». Понятно, да? Из Москвы его переправили в армию, где отец воевал в бригаде Котовского.

«Хозяин» дачи

В середине 20-х годов отец приехал в Москву и прежде всего обратился на Лубянку, в Управление милиции, где работал его хороший друг. Тот дал ему адрес, где можно жить, и вечером пригласил на какую-то дачу. Отец забежал в квартиру в соседнем доме (за порядком там следили две пожилые женщины – княгини, которым прежде принадлежала эта квартира), бросил там свой мешок, на Лубянке посмотрел какие-то дела, а вечером за ним заехал водитель и на машине отвез на дачу.

Приятель сказал: «Хозяина нет, мы с тобой спокойно покушаем». Они расположились и в это время входит один из охранников, а за ним – Иосиф Виссарионович Сталин! Отец просто не знал, что его в узких кругах называли “Хозяин”! Сталин поздоровался, надел тонкие сафьяновые красные сапоги без каблуков, и они продолжили ужин вместе.

Что было на обед? Первое блюдо – шурпа. Очень наваристый говяжий бульон. На второе – гречневая каша с топленым или русским маслом, и кусок мяса из бульона. Вот и все. А потом Сталин распорядился подать свое любимое вино. Тогда, а может, и потом самым любимым вином его было Киндзмараули.

Я неоднократно спрашивал у отца, о чем был разговор. И тот с большим трудом вспоминал, что вроде об урожае винограда в Кахетии, о сельском хозяйстве, еще о чем-то… Видимо, потому, что он уже тогда понимал, насколько опасна эта встреча. Сталин развёл их по комнатам, каждому сказал, где кому спать. (Эту дачу потом назвали «Ближней дачей»).



Миссия в Кабуле

Первую советскую миссию отправили в Кабул. Мой отец формально занимал должность завхоза, а на самом деле был резидентом нашей военной разведки. В свое время даже сняли фильм «Миссия в Кабуле», где моего отца под фамилией Смыков сыграл Демьяненко.

Отец наладил хорошие связи в окружающей афганской среде и вовремя узнал, что руководством английской разведки, если я не ошибаюсь, было подготовлено уничтожение нашего дипломатического представительства. Всех должны были вырезать.

И отец организовал незаметную эвакуацию всех членов миссии, а в ту самую ночь со своим помощником ходил по дому, зажигая и гася свет в разных комнатах, как будто люди ложатся спать. Посольство должны были захватить в четыре часа утра, поэтому в два часа они взяли четырех лошадей, на двух в перемёт положили продовольствие, на двух сели верхом и уехали в противоположную сторону, в сторону Китая.

Потом было преследование. Им приходилось ехать по ночам, пить воду из родников. Оказалось, что помощник отца погрузил на двух лошадей ящики с килькой в томате (в темноте он не видел, что это за консервы). И сколько они шли по горам, столько ели кильку в томате. Поэтому у нас в доме никогда не было кильки в томате. И до сих пор я не считаю, что это еда для нормального человека.

После этого отца назначили консулом в одну из провинций Китая, в Синьцзян. Но ему нельзя было туда ехать с фамилией Смык. К тому времени он уже был женат на моей матери, а ее фамилия Китаенко. И она ему предложила: «Возьми псевдоним, пусть мы с тобой будем Китаевы». И супруги Китаевы – консул (а на самом деле разведчик) с супругой отправились в Китай. (Моя мать закончила Институт восточных языков, отлично знала китайский язык и помогала ему в дипломатической и разведывательной работе.)



Знамена наполеоновской армии

Отец был помощником Президента Академии наук СССР академика Ферсмана, потом работал в Государственном историческом музее заместителем директора.

Однажды, проверяя все, что есть в музее, он в подвале нашел какие-то гниющие тряпки. «Что это?» – спросил он. Ему ответили, что это – взятые в плен знамена наполеоновской армии. Отец посмотрел по ним документы и нашел письмо из французского посольства, где предлагали большие деньги на реставрацию этих знамен, а то, что невозможно восстановить, просили вернуть.

Отец согласился, получил деньги, и началась реставрация. Причем денег оказалось даже больше, чем нужно, и он излишек направил на спасение разрушающихся церквей на севере России. Некоторые из них теперь стоят в московском заповеднике Коломенское.

Но вскоре друзья сообщили, что ему грозит арест за то, что отдал врагам символы наших побед. Отец тут же забрал свои документы и перешёл на работу во ВГИК, который тогда располагался в залах будущей гостиницы «Яр». И организовал строительство нового здания ВГИКа. Сейчас оно рядом с ВДНХ.

Я помню, как ходил туда с отцом еще до войны. Мы поднялись по доскам на второй этаж, он сказал: «Здесь будет библиотека. Выпишу детских книг, будешь приходить, читать их». Через год там была библиотека. А еще через год друзья сказали ему, что есть секретные документы о его аресте. Отец опять забрал документы и перешёл в другое ведомство. И организовал, на тот момент единственное в мире Цирковое училище, и стал там директором.

Наконец его вызвали в райотдел КГБ, предъявили обвинения в измене родине. Отец, человек горячий, протестовал так, что его успокоили табуретом по голове. Привезли домой с частичным параличом всей правой стороны тела.

Во время войны он, уже инвалид, на добровольных началах организовал ПВО в институте нейрохирургии рядом с нашим домом. Притом что у него волочилась одна нога, висела щека, и один глаз совсем не видел. К нему относились очень хорошо, и уже после войны его прооперировал Бурденко. Собственно оперировал Лебедев, а Бурденко, будучи уже немолодым человеком, командовал: «Здесь отрезать, здесь пришить».

После операции отец поступил на работу в университет и стал одним из организаторов физико-технического факультета, ФТФ, который через некоторое время сделали институтом. Если бы меня спросили, что самое приятное было у меня в жизни, я бы рассказал, как однажды, в 1964 г. зашел в университет, чтобы встретиться со своей хорошей знакомой, и увидел отца. Он держал в руках «Известия» с моей статьей о невесомости.






Английская сталь

Летом 1941-го года мы с сестрой и мамашей были на даче в Быково. И недели за две до начала войны мы, мальчишки, стали копать на участке дачи окоп. Выкопали, покрыли его ветками и там прятались – играли в войну… Когда она началась, очень радовались. Бегали, кричали: «Война! Война! Война!» Ждали, что сейчас все будет очень здорово и интересно.

Вскоре начали бомбить аэродром по другую сторону железной дороги, и мы – я и два моих приятеля – выскакивали ночью из подвала, чтобы посмотреть зарево. Мамаша даже привязывала меня за руку к своей ноге, чтобы я ночью никуда не убегал. Но я, конечно, отвязывался… Не знал я тогда, что спустя много лет на этом аэродроме будет базироваться Лётно-Исследовательский институт, в котором я буду работать, подготавливая полеты в космос. Сейчас он называется «Аэродром Раменское».

Министерство внешней торговли СССР, в котором работала моя мать, в сентябре должно было эвакуироваться в город Ульяновск. В порту Нагатино мы погрузились на маленький пароход, заваленный громадными ветвями деревьев – для маскировки от фашистской авиации. Поплыли, когда стемнело. Но нас заметил фашистский бомбардировщик «Юнкерс-87» (у нас он назывался лапчатым, так как шасси не убирались и торчали вниз), точно такой, как во второй серии «Опалённых солнцем». Несколько раз он с жутким воем пикировал. Три раза бомбы падали рядом, поднимая столбы воды.


.
В Ульяновске мы жили с конца 1941 до лета 1942 года. Там было голодно. За нормой хлеба обычно ходили дети, потому что взрослые в это время где-то работали. И продавщицы быстро поняли, что нужно давать паек не одним куском, а двумя – кусок и к нему маленький довесок. Потому что дети – голодные, по дороге начинали грызть хлеб, и могли съесть очень много. А так они съедали довесок, а основной кусок не трогали.

Если хлеба не было, норму выдавали отрубями. Я помню, как мы получали в мешочек ржаные отруби, замешивали их с водой и вроде как жарили на сковороде на керосинке. Мамаша работала в столовой госпиталя. И приносила нам то, что оставалось на тарелках – это было наше питание. Там иногда попадалась лапша, крошки какой-то крупы, кусочек картошки…

Потом мамашу откомандировали в Баку, и мы – шесть человек с детьми под ее начальством опять сели на пароход. На него же стали грузить деревянные ящики и громадные бочки с чёрными английскими буквами. Внутри – разломанные отливки английской стали, блестевшие как серебро. Загрузили так, что пароход по самую нижнюю палубу стоял в воде, и при малейшей волне или ветре тут же подходил к берегу, чтобы не утонуть.

Так добрались мы до Сталинграда, и грузчики стали носить по трапу ящики и бочки, иногда роняя их в воду, где они разбивались о неглубокое дно. Нам, мальчишкам, дали сумки, чтобы мы ныряли туда и доставали этот груз. И совсем недавно я узнал, что то была не обычная, а броневая сталь для заводов, которые продолжали делать танки в окружённом фашистами Сталинграде.

Лучший начальник таможни

Из Баку мою мамашу командировали в другую таможню – на границу с Китаем, с Синьцзяном, где она когда-то была со своим супругом – консулом. А теперь – без него, но с двумя детьми. Через какое-то время ее повысили со старшего таможенного инспектора до начальника таможни. Причем таможня эта уже к концу войны оказалась лучшей в стране.

Там я стал свидетелем, можно сказать, малой войны. В Синьцзяне готовился коммунистический переворот (еще до того, как Мао Цзэдун и маршал Чжу-дэ захватили власть во всем Китае). Это был примерно 1944 год. Из Китая к нам иногда приезжал какой-то наш поверенный, и всем детям давал конфеты. Мы уже забыли о существовании конфет!

А однажды приехала машина, он вылез из багажника, и, как обычно, дал нам конфеты. На следующий день началась стрельба по всей границе. Мы тут же залезли на крышу, а наш учитель (он с фронта вернулся без руки) бегал вокруг и кричал, чтобы мы слезали… И только, когда несколько пуль стукнуло по крыше, мы, как горох, ссыпались вниз.

Тогда погибло несколько наших пограничников, были убиты два китайских солдата. На таможне разместились губернатор города Чегучак с семьей, несколько его помощников, и, как ни странно, случайно оказавшийся в Синьцзяне молодой министр культуры центрального гоминдановского правительства. Они были крайне удивлены, что начальник таможни, моя мать, свободно говорит по-китайски и лучше них знает другие китайские наречия.

В лаборатории эндокринологии

Окончив школу, я пошел в 1-й Московский медицинский институт. Вступительные экзамены сдал на отлично и окончил институт тоже с отличием. Первый год поработал врачом в поликлинике, а потом пошел в Академию медицинских наук СССР, в отдел кадров и сказал: «Я хочу заниматься наукой, физиологией». Начальница отдела подивившись моей наивности, говорит: «Хорошо. Идите в Институт нормальной и патологической физиологии».

Что я и сделал. Пришел туда, позвонил в отдел кадров и говорю: «Я от такой-то, – и назвал начальницу отдела кадров Академии наук СССР, – она рекомендовала мне к вам обратиться в связи с поступлением к вам». Там забегали, говорят: «У нас в лаборатории эндокринологии нужны люди». Доктор наук Иван Михайлович Шапиро попросил перезвонить через две недели, но я позвонил на второй день. «Да, да, хорошо. Позвони через две недели», – сказал он опять. Я позвонил еще через два дня, а он в ответ: «Куда ты пропал? Тут место пропадает. Срочно беги сюда!»

Чтобы отпустили из поликлиники (я ведь не отработал обязательных три года), отправился в райвоенкомат и записался на Курсы повышения квалификации офицеров медицинской службы и пришел в свою поликлинику с погонами старшего лейтенанта медицинской службы на плечах, в кирзовых сапогах. Там поняли: «Уходит в армию, не удержишь». И отпустили.

Иван Михайлович Шапиро предложил мне заниматься пересадкой эндокринных желез – надпочечников у животных. Нужно было проводить операции, вырезая у кролика надпочечники. Для их консервации я сделал специальную установку – сосуды с жидким азотом. Опускаешь туда орган, и он мгновенно замерзает, не перекристаллизовываясь. В другом аппарате с вакуумной сушкой, из него высасывались остатки воды, и орган подживлялся другому кролику.

Но кролики дохли. Если кто-то выживал, я специально еще раз оперировал – смотрел. И всегда оказывалось, что там остался какой-то кусочек собственного надпочечника. Удалишь его, и все – кролика нет. Я говорил об этом Ивану Михайловичу, а он отвечал: «Лионя (он так меня называл – Лионя), а ты пиши, что выжил». Я никому, ничего не сказал, но добился перевода в Институт фармакологии АМН СССР – в том же здании, но на другом этаже.

«Поехали!»

Однажды ко мне подошел Андрей Михайлович Клочков и сказал: «Помнишь, мы как-то поздно закончили праздничный вечер в институте и ночевали на столе в комнате Ученого Совета? Сашка Зверев был, я был, ты был, еще кто-то… И ты рассказывал, что отец говорил тебе про космические тела, что с тех пор ты мечтаешь о космосе. До сих пор мечтаешь?» Я сказал, что – да, до сих пор. Одно время даже пытался узнать, где этим занимаются, но не узнал. «Мы занимаемся! – сказал Клочков. – В лесу, но туда ведет только одна дорога, и обратного пути нет. Мы готовим там космические полеты».



Однажды пришло распоряжение, чтобы мы из своих четырех комнат (я сидел в одной из них) и вынесли в коридор свои столы и шкафы. В комнаты привезли кровати – в каждую по две, и разместили там несколько офицеров. А на следующий день я пришел на работу, и стал что-то припаивать – крепить провода для снятия кардиограммы у летчика, который сидит в катапультном кресле в самолете. Поселившиеся у нас молодые военные лётчики (два старших лейтенанта, два капитана) ходили по коридору – смущённые, немного мрачные, поскольку понимали, что выселили нас из комнат.

И тут из моей комнаты вышел один из них – неожиданно веселый, широко улыбающийся… Подсел ко мне (а я паяю) и говорит: «Дай-ка я попробую, может, у меня лучше получится». И мы вместе быстро закончили эту работу. Но главное – он так это сказал, словно мой давний друг. Это был Юрий Гагарин.



В моей комнате жили Гагарин и Титов, во второй комнате – Нелюбов и Попович, и в третьей – Николаев и Быковский (единственный из шестерки, кто до сих пор жив). А в четвертой расположились двое сопровождающих.

Из нашей поликлиники будущие космонавты шли в Лётно-Исследовательский институт (под охраной двух офицеров) и там в одном из зданий на втором этаже проходили тренировку на модели космического корабля. Собственно, это была не модель, а один из восемнадцати «шариков», реально подготовленных к полету.

Медиков при них не было, а военных врачей они к себе категорически не пускали. Поэтому пригласили нас с Клочковым. Там я познакомился с Галлаем – заслуженным летчиком-испытателем, героем Советского Союза, сбившим в 1941 году первый фашистский самолет над Москвой – «Дорнье», многомоторный бомбардировщик. Он рассказал, откуда взялось слово «поехали». Еще до войны, когда он учился у опытных инструкторов-летчиков, так перед полетом говорил его инструктор. Поэтому во время каждой нашей тренировки, когда космонавт сидел на своем месте в этом «шарике», Галлай говорил: «Готовы?» – «Готов». – «Поехали!» Поэтому и Гагарин сказал: «Поехали!»

Космонавт как воробей в амбаре

Я, как врач, принимал участие в разработке так называемой трехкаскадной системы спасения летчиков-истребителей и истребителей-бомбардировщиков. Дело в том, что если покидать самолёт, вылезая постепенно, то на сверхзвуковой скорости сильнейшим давлением воздуха от человека будет отрезать куски. Поэтому летчику необходимо мгновенно катапультироваться вместе с креслом. А как потом остановиться? Как вылезти из этого кресла?

Кресло отстреливалось вместе с летчиком от кабины самолета, сзади у него раскрывался небольшой парашютик, чтобы человек летел в кресле ногами вперед, таким образом притормаживая. После чего раскрывался второй парашют, побольше, который переводил кресло в вертикальное падение. Потом уже летчик выталкивался из этого кресла, и у него за спиной раскрывал его собственный парашют.

Катапультирование – процесс очень непростой и крайне опасный. Среди парашютистов-испытателей были на редкость талантливые люди, я бы даже сказал, гении своего дела. Они могли в случае аварийной ситуации меньше, чем за секунду, принять решение. Да еще такое, чтобы спасти не только себя, но и кресло, проходящее испытание и доработку.

Это был очень хороший период. В любое время года – осенью, зимой, весной, летом – мы работали на огромной лесистой территории Лётно-Исследовательского института. Каждый день от одного здания к другому ходили по лесным тропинкам. Я видел, как опадают листья, как ложится снег, слышал, как поют птицы, а потом начинает пробуждаться весенний лес…

Часто группа, обслуживающая испытательное катапультирование, вылетала на вертолете в поля, и мы сидели на пригорке, – ждали, когда над нами будет катапультироваться парашютист-испытатель. Конечно, волновались. Но вот он летел, открывался парашют – один, второй, третий, и он махал нам рукой. Значит, живой.

Однажды я узнал о том, что готовится самолет, в котором можно во время полета делать кратковременные периоды невесомости. Для этого надо, чтобы он разогнался, подскочил, и летел по параболе. Для этой цели отдали ТУ-104А, № 42396. Талантливейший инженер Евгений Терентьевич Березкин разработал сложную математическую схему: на какой высоте нужно лететь, под каким углом подниматься, до какой высоты подлетать (делать «горку»), как лететь по параболической траектории, чтобы в салоне самолета с его крыльями, с его весом, создать максимальную продолжительность невесомости – 30 секунд. Причем в одном полете можно было много раз повторять эти 30 секунд, и каждый раз проводить исследования в невесомости.

Наш самолёт ТУ-104А был единственным в мире большим пассажирским лайнером, оборудованным так, чтобы в полете в нем возникала невесомость. В США для этого тогда использовали лишь небольшие транспортные военные самолеты. В них периоды невесомости были короче, чем у нас. И не было возможности разместить ни большие космические устройства для испытаний, ни множество людей для изучения их реакций при исчезновении силы тяжести.

Я стал участвовать в подготовке этих полетов. Получил допуск к ним, прошел медицинскую комиссию, довольно сложную – прыгал с парашютом, чтобы иметь навык, как спасаться, если самолет развалится в воздухе (вероятность этого была). Получил единственное в своем роде удостоверение – «Физиолог-экспериментатор». Потом такие же удостоверения выдали еще нескольким врачам нашего отдела, подготовившимся к экспериментальным полётам.

Начались полеты для испытания доработанных систем самолета. Но я понимал, что незачем ждать окончания этих испытаний, научные исследования надо начинать сразу. Решил изучать то, как разные люди реагируют на невесомость, чтобы в дальнейшем предотвращать нежелательные реакции. Многие после исчезновения силы тяжести внезапно чувствовали страх, будто падали в бездну, а через 3-4 секунды возникала безумная радость, смех. У других (и таких было большинство) – наоборот, растерянность, пространственные иллюзии, и потом, как правило, тошнота, рвота.

В зоомагазине мы купили животных, чтобы изучать поведение в невесомости разных представителей биологической эволюции: рыб, птиц (голубей), земноводных (лягушек), пресмыкающихся (ящериц), млекопитающих (белых мышей и крыс, кроликов, кошек. Собак принесли сотрудники института после того, как я уверил их, что с животными ничего плохого не случится).

В мастерских мне сделали плексигласовые камеры типа аквариумов, где животные находились во время экспериментов. В полёте их автоматически снимали киноаппараты. Такие исследования проводились впервые в мире, а результаты потом были опубликованы в разных странах.

После космического полета Гагарина спрашивали: «Ну, как невесомость?» – «Ничего особенного. Ремни привязной системы жали. Наверное, из-за этого срыгнул один раз, чуть-чуть испачкал скафандр. Временами не ясно было, где верх, где низ». Оставалось непонятным: можно ли в невесомости жить?

Медики боялись: может быть, в желудке не будет держаться пища, и после еды начнутся отрыжка и рвота? Или сердце зальет кровью, которая не сможет оттекать к ногам? Страхов было очень много.




«Космонавт должен летать в космическом корабле, как воробей по амбару!» – сказал Королев. И приказал для следующего космического полета сделать так, чтобы в «шарике» была возможность отстегнуться от кресла. Из самолета убрали все мои контейнеры и установили кресло космонавта, от которого испытатель, одетый в скафандр, во время невесомости мог свободно отстегнуться, полетать, сесть обратно и пристегнуться.

Испытателем был Комаров (потом, к несчастью, в космическом полете погибший), я секундометрировал его действия. Наблюдали за ним: Гагарин как эксперт, уже побывавший в длительной невесомости, и будущие космонавты Волынов и Нелюбов. Как руководитель с нами полетел генерал Каманин.

Во время третьего режима невесомости генералу вдруг стало нехорошо, и я занялся его здоровьем, а Гагарин взял мой планшет, секундомер и стал делать замеры вместо меня. Секундомер этот до сих пор у меня хранится. Потом было много таких же полётов с другими испытателями. Но космонавту №2, Титову, все-таки не разрешили отстегнуться, позднее это проделал Николаев.

В полетах на нашем ТУ-104А при многократных повторениях невесомости готовился первый выход человека в космическое пространство. В салоне самолета установили часть космического корабля «Восход-2». Испытателями были назначены: молодой инженер Валентин Данилович и я. Мы «выплывали» из «Восхода-2» вначале без скафандров, потом одетые в скафандры. Примеряли, где и какие установить поручни, и многое другое. Для этого надо было открыть выходной люк «Восхода-2», «проплыть» в шлюз, открыть люк шлюза, «выплыть» из него (как бы в космос), полетать в невесомости и вернуться обратно, закрыв оба люка. Это делалось за несколько тридцатисекундных периодов невесомости.

Работа оказалась трудной, были споры между изготовителям «Востока-2», шлюза и впервые создаваемого скафандра. Наиболее удобным для прохода через шлюзы был скафандр «Ястреб», у которого ранец располагался на уровне голеней, перед ними. Благодаря чему габариты космонавта оставались небольшими, позволяя свободно «проплывать» через люки. Но Королев, впервые увидев «Ястреб», закричал: «Что за мотня висит на причинном месте! Сделать, как солдатский ранец, на спине!» Быстро сконструировали и изготовили скафандр «Беркут», в котором в 1965 году Леонов выходил в открытый космос. В этом году, можно сказать, юбилей этого события – 50 лет.

Отчет об испытаниях был в присутствии, наверное, всех участвующих в этой программе генеральных конструкторов, их помощников и представителей министерства обороны: народу собралось человек 150.

Королев задал мне только один вопрос: «Какой длины должен быть фал для безопасного выхода в космос?» Я ответил: «Полтора метра». Как он начал кричать! «15 метров! 15 метров!» Ко мне подошёл наш начальник ЛИИ и очень сухо спросил: «Леонид Александрович, Вы отдаёте отчет своим словам?» – «Да. Если бы я выходил в космос, то справился бы с фалом 15 метров, у меня большой опыт плавания в скафандре при невесомости. У космонавтов такого опыта нет». Королева уговорили – Леонов отплывал от «Востока-2» с семиметровым фалом.]

Вскоре после своего космического полёта он приезжал к нам в ЛИИ и рассказывал на собрании инженеров и рабочих, что когда, выйдя в космос, начал отплывать от «Востока-2», то космический корабль вдруг показался ему непривычно огромным, увеличившимся, опасно нависающим над ним. Эта иллюзия, – макропсия, – известна психологам, она бывает у уставших детей.

Ещё Леонов тогда рассказал, что у него были трудности с фалом, не сразу удалось собрать его в «бухту», и тяжело было влезть с ним в шлюз. Как потом стало известно, когда он отплыл от корабля, масса плывущего за ним фала угрожала завернуться вокруг космонавта. Леонов справился с этим, но потерял немало времени.



Искусственная сила тяжести

Главной задачей Королева была будущая экспедиция на Марс – не на Луну, как сейчас ему приписывают. Вернер фон Браун, этот зловещий гений немецкой и американской космонавтики говорил, что нужно в долгих межпланетных полетах сделать искусственную силу тяжести. Он предлагал с этой целью построить вращающийся «космический бублик» 20 метров в диаметре, чтобы в нем во время вращения возникала искусственная сила тяжести (центробежное ускорение), и можно было ходить по нему внутри. Когда же у нас зашел разговор на эту тему, я предложил: «Давайте сделаем медленно вращающуюся квартиру-центрифугу диаметром 20 метров»
.
Мы ее построили: две комнаты с коридором и достаточно комфортные условия, чтобы люди могли там жить. И на протяжении семи лет проводили эксперименты с медленным вращением, каждый раз увеличивая скорость. Но 14 января 1966 г. умер Королев, и уже через несколько лет почувствовалось снижение интереса к подготовке марсианских межпланетных полетов. Нашу уникальную квартиру-центрифугу «Марс» пришлось распилить.

Я ушел из ЛИИ (хотя не отпускали) и поступил в Институт психологии АН СССР, в лабораторию специальных проблем, где все сотрудники имели допуск к секретным документам.



Стресс жизни и стресс смерти

Есть стресс жизни, а есть стресс смерти. Стресс жизни – это стресс на работе, дома или в дороге – например, при аварии. Никто не выходит на улицу, чтобы умереть. Но есть и стресс смерти. На войну люди едут, чтобы убить врага раньше, чем он убьет их. Чтобы исследовать этот вид стресса – «стресса смерти», я в 1995 году отправился в Чечню с журналистами.

Фронта как такового там не было – можно относительно свободно проехать через наши блокпосты к чеченским боевикам, потом от них обратно. И меня по моей же просьбе отправили к боевикам, в горное село Шатой. Там я изучал состояние людей, которые имеют свои цели, свои задачи, не совпадающие с задачами большого государства. Но я понимал, что у меня может возникнуть так называемый «стокгольмский синдром» – чувство единения с теми, с кем рядом находишься под пулями. Поэтому старался почаще бывать у своих солдат и офицеров. Среди них я тоже наблюдал, как люди относятся к опасностям, как в опасности взаимодействуют между собой.

Но одному всех опросить невозможно. Поэтому я пошел по пути референтных групп. Находил офицеров, прапорщиков, даже солдат, неглупых и хорошо разбирающихся в обстановке, и через них узнавал, что происходит с остальными. Им я обязан тем, что потом опубликовал во многих статьях. И на второй
«чеченской войне» я был уже, в основном, в наших войсках.

Я открыл, можно сказать, четыре базовых страха смерти. Базовых, поскольку на них основываются все остальные.

Первый – это страх за себя. Боязнь боли, увечья, боязнь смерти, в конце концов. Любая боль – это свидетельство опасности смерти.

Второй страх – за свою честь, можно сказать, свое реноме. Это страх перед оговором, позором, страх потерять лицо. Опозоренного изгоняют, а он в одиночку не выживет.

Третий страх – за своих сородичей, своих детей, даже незнакомых людей. Известны случаи, когда человек, не умеющий плавать, видя, как в реку упал ребенок, прыгает туда, хотя сам не умеет плавать. Его гонит туда страх потерять сородича, потому что если нас будет слишком мало, мы не сможем противостоять опасностям жизни.



В молодости и в зрелые годы я занимался экстремальными видами спорта: парашютизмом, альпинизмом, путешествиями в высокогорье. Я женат, четверо детей, четверо внуков. В тяжелых опасных ситуациях всегда стараюсь следовать чувству долга, предначертанному, как мне кажется, свыше.

Лада Ермолинская

Правмир




Эксклюзивное интервью КН с легендой российской космонавтики - Леонидом Александровичем Китаевым-Смыком

29 мая, 2021

Леонид Александрович Китаев-Смык – настоящая живая легенда российской космонавтики. Леонид Александрович носит звание Академика Всемирной экологической академии, был старшим научным сотрудником Российского Института Культурологии РАН, также он заслуженный испытатель космической техники Федерации космонавтики России.

Отметивший недавно 90-летие, Леонид Александрович помнит события тех лет, когда вся страна ликовала, отмечая первый полет человека в космос и, самое главное, он принимал непосредственное участие в подготовке этого эпохального события.

2021 год является юбилейным, мы говорили об этом не раз и в Калужской области образы Циолковского, Гагарина, Королева являются знаковыми, чего только стоит вся «космическая» история города и области.

Леонид Александрович согласился побеседовать с журналистом КН о тех событиях, разработках, изучении невесомости и личности Юрия Алексеевича Гагарина и других космонавтов, с которыми Леонид

Александрович был знаком лично, так как принимал участие в подготовке отряда первых космонавтов.
Встретились мы с Леонидом Александровичем в московском музее космонавтики.

В музее сразу бросился в глаза интересный экспонат – скафандр. Обычно мы мало что знаем о космическом оборудовании. О том, как Леонид Александрович сам примерил на себя совершенно секретный тогда скафандр он и рассказал нашему журналисту.

- Гагарин в полете был показан всему миру, но всему миру показали маленькие кадры, где было видно только его лицо. Однако, то, в чем он был одет, показано не было. Поэтому я предложил снять такие кадры, чтобы показать весь скафандр, у нас была такая возможность. В моем распоряжении был самолет ТУ-104 42 396, в котором мы создавали режим невесомости. Режим невесомости был по тридцать секунд каждый, всего таких режимов было двенадцать в каждом полете. Летали мы два-три раза в неделю на протяжении нескольких лет.



Я попросил одного знакомого дать мне скафандр. Я знал, что у него есть эта вещь и я хотел полетать в нем, чтобы испытать на себе, как это все будет работать. Он говорит: «Да ты что? У вас всегда очень опасные полеты, вы всегда можете разбиться, скафандр секретный, что со мной будет потом?». Однако, мой товарищ вскоре понял некорректность того, что он сказал, мы-то и разбиться можем, а с ним что будет? И тогда он сказал: «Ладно. Пришлю вам в запечатанном ящике».

Прислал. Большой такой ящик с печатью «Секретно». Также прибыли еще два человека, которые имели право на полеты, они тоже полетели со мной, помогли мне надеть этот скафандр.

И вот мы в невесомости. Я в этом скафандре, летал, крутился. Причем, в одном режиме я взял такую канистру пластмассовую, которая была у Гагарина, в ней была вода, нажимал на нее, летали капли в невесомости вокруг меня. В другом режиме я взял блокнот и отрывал от него странички, они тоже вокруг меня летали.

В последних четырех режимах уже в невесомости летали все, кто был со мной в самолете. Я в скафандре, а они – просто так.

В это время меня снимали. Было два аппарата. Один был в руках оператора Бориса Буланова – он тоже со мной крутился в невесомости. А другой – у Кости Филиппова, самого главного нашего оператора и он туда зарядил цветную пленку, большой дефицит в те времена.

Впоследствии эти кадры попали в фильм «Звездные братья». Этот фильм показывали в театре Киноактера. Приехал Гагарин, другие космонавты. В конце этого фильма представили эти кадры, меня, летающего в невесомости, в скафандре космонавта.

Когда Гагарин вошел, мы располагались на втором этаже, в бельэтаже. Весь зал начал хлопать: «Ура, Гагарин!». Тогда он увидел меня и потянулся чтобы поздороваться. Я далеко от него сидел, между нами были Николаев и Попович (Никола́ев Андрия́н Григорьевич и Попо́вич Павел Романович – российские космонавты, члены первого космического отряда, Николаев полетел в космос третьим, Попович – четвертым, - прим. ред.) И он упал на них. Упал, но дотянулся до моей руки. И тут уж непонятно, то ли я ему помогаю встать, то ли здороваюсь.

Он расхохотался, зал расхохотался и перестал кричать «Ура Гагарину!».

Гагарин был необычайно умный человек. Он понимал, что нужно каким-то образом восторг аудитории превратить во что-то такое веселое. Он так и сделал.

- Леонид Александрович, как раз мы заговорил про Юрия Алексеевича Гагарина. Расскажите, пожалуйста, о том, как вы познакомились с ним?

- В декабре 1960 года я работал в городе Жуковском. У нас только что созданный отдел авиационной космической медицины. Секретный отдел.

Нас расположили на третьем этаже только что открытой спецполиклиники Летно-Исследовательского института. Сделали нам отдельный вход, чтоб поликлиника с нами не соприкасалась, хотя там лечились люди, имевшие секретный допуск.

Однажды нам говорят: «Давайте вытряхивайте все ваши столы, шкафы, выносите в коридор, освобождайте комнаты». Мы освободили четыре комнаты.

Вечером приехали восемь молодых летчиков, точнее, это мы их приняли за летчиков, так как у них в петличках был пропеллер с крылышками. И разместились в этих комнатах, в каждой по две кровати.

А я тогда должен был на катапультном кресле истребителя-бомбардировщика прикрепить провода, с помощью которых можно было бы снимать кардиограмму летчика во время полета. И вот я подпаивал эти провода к креслу, сидя на полу.

Из моей комнаты вышел блондинчик такой, веселый, во все стороны улыбается. Думаю: «Чего это он смеется?». А он подсел ко мне и говорит: «Слушай, как у меня, получится?» и мы стали вместе с ним паять. Это оказался Гагарин.



Причем несмотря на то, что мы виделись с ним в первый раз, у меня сразу же возникло чувство, что мы знакомы давно и что он помогает мне будто бы не в первый раз. Очень располагающий человек, удивительный. Это свойство проявлялось у него со всеми, с кем он общался, в том числе с английской королевой.

- Да, ходит много баек насчет встречи Гагарина с английской королевой Елизаветой II. Вам что-то известно об этом?

- До нас доходили не только сведения из СМИ, но и сведения из секретных каналов. Он и впрямь сумел расположить себе английскую королеву. Он действительно вместо того, чтобы отжать лимон, взял его и съел, при этом чуть не упали в обморок две королевские фрейлины. Он с трудом разбирался в обилии столовых приборов, и королева ему сказала: «Я сама до сих пор не разбираюсь». Это все было правдой.

Одним из экспонатов музея был макет ракеты «Восток». Не такой масштабный, как в Калуге, однако, тоже весьма достойный экспонат. Мы попросили Леонида Александровича рассказать о разработке «Востока».

- Королев, можно сказать, пробился к Хрущеву и обратился к нему с предложением сделать такую ракету, которая сможет доставить человека в космос. Хрущев согласился, но с условием, что сделать это нужно быстрее, чем американцы.



Надо же было сделать и начинку этого корабля, панель управления, навигацию, индикацию. Как сделать в маленьком корабле все эти приборы? Королев обратился ко всем авиационным предприятиям, но все отказались это сделать, так как это были великие риски. Тут к нему «пробился» Сергей Григорьевич Даревский, руководитель лаборатории №47 Летно-Исследовательского института. В этой лаборатории было человек восемь или десять, все молодые ребята, вчерашние студенты Бауманского и Авиационного институтов. В результате им удалось сделать такое оборудование: системы индикации, управления и многое другое.

Однако, оставался открытым вопрос о том, как сделать тренажер для тренировки будущих космонавтов. И они придумали. К иллюминатору приставили устройство, которое сами изобрели и построили так называемый планетарий. В результате, сидя в условной кабине «Востока» можно было в иллюминатор видеть, как будто он летает и крутится.

- А как тренировали будущих космонавтов?

- Чтобы разработать программу тренировок, пригласили меня и моего начальника – Клочкова Андрея Михайловича. Однако, никто из нас не знал, как же их тренировать. И когда начались тренировки, прямо там решали, в индивидуальном порядке, как и кого тренировать. Космонавты и сами принимали участие в разработке тренировок для самих себя. Такое, коллективное творчество.

- Были ли какие-либо курьезные случаи во время тренировок первых космонавтов?

- Помните, я говорил, что прибыло восемь летчиков? Однако, из них тренировались только шестеро. Двое из прибывших были офицерами КГБ. Во-первых, они их охраняли, во-вторых – следили за их поведением. Однажды случилась такая история.

Напротив той спецполиклиники располагался обычный продовольственный магазин. Космонавты завтракали и ужинали в поликлинике, а обедать ходили в ту столовую, где обедали и все остальные сотрудники Летно-Исследовательского института.

Во время одного из ужинов кто-то сказал: «Эх, лимонадику бы!». И тогда Нелюбов сказал: «Так магазин напротив. Сейчас я сбегаю!». Выскочил и купил этот лимонад. Они выпили этот лимонад, все.

Однако, когда он встал из-за стола, у всех изменились лица, особенно у тех двоих из КГБ. Дело в том, что все они были совершенно секретными персонажами и куда-то одному выходить в город — это было грубейшее нарушение.

Нелюбов должен был полететь третьим, однако, так и не полетел ни третьим, ни четвертым.

Далее нам на глаза попался экспонат – кресло, которое находилось в кабине ракеты «Восток». Леонид Александрович рассказал нам об этом кресле и принципе его использования.

- Вот это кресло, которое катапультировалось из «шарика». Три тысячи метров оно летело на парашюте, а на высоте четырех-пяти тысяч метров выкидывался вот этот ящик – это носимый аварийный запас и сидевший на нем космонавт. Дальше он спускался на своей системе парашютов.



Но все-таки было принято решение, чтоб космонавт приземлялся на своих ногах. Поэтому кресло «выстреливалось» на высоте примерно семь тысяч метров, летело вниз и немного задерживалось парашютами, а потом «выстреливалось» то, на чем сидел космонавт: это такой ящик-сундук, тот самый НАЗ, носимый аварийный запас, он весил 40 килограмм, там было все, чтоб обеспечить выживание космонавта при приземлении.

- Расскажите, пожалуйста, в чем заключалась ваша работа тогда, в то время?

- Нужно было испытать и доработать систему парашютов, она была трехкаскадная. Сначала был небольшой парашют, который стабилизировал космонавта, летящего вниз в кресле. После этого открывался парашют побольше, который замедлял его падение, но все-таки он достаточно быстро приближался к Земле, чтоб войти в то место атмосферы, где можно дышать. И потом открывался огромный парашют, на котором спокойно спускался космонавт вместе с НАЗом. НАЗ висел под космонавтом на двадцатиметровом, очень крепком фале.

Во время всех этих испытаний с парашютами я присутствовал как врач, как психолог и моя задача была во-первых: как сделать для человека удобнее все эти устройства, которые на нем, такая, антропометрическая функция. Психологически я принимал участие, были трудные моменты, напряжение.

Самое главное, что, если была бы какая-нибудь травма или ранение, я, как хирург в прошлом, должен был оказать медицинскую помощь. Вместе со мной были еще два врача: Волович Виталий Георгиевич, очень опытный врач и третьим был Арнольд Семенович Баррер, он был от предприятия, которое делало и скафандры, и кресла.

После этого я принимал активное участие в испытаниях влияния невесомости на борту самолета. Там мы проводили разнообразные испытания: и животные там были, и различные приборы испытывали. Вот что интересно – где-то в июне, когда готовился полет третьего космонавта, Николаева, Королёву (Королёв Сергей Павлович - ученый, основоположник практической космонавтики, выдающийся конструктор и организатор работ по созданию ракетно-космической техники в СССР, - прим.ред) не понравилось, что космонавты испытывали тошноту и рвоту во время полета в невесомости. А Гагарин сказал: «Да это из-за того, что я слишком зажат был», имея в виду, что ремни сильно сдавливали живот. И Королев тогда сказал переделать привязную систему, чтоб ее можно было расстегнуть. Нужно было отработать эту систему в невесомости.

В одном из полетов, 27 июня 1961 года мы готовились к очередному испытанию в невесомости. И тут нам говорят: «Подождите взлетать, сейчас кое-кто приедет». И такое напряжение установилось на всем аэродроме.

Подъезжает автобус, из автобуса выходит группа военных. Некоторых я знал, во-первых, Гагарина. Знал я еще одного человека – генерала Каманина, он присутствовал при всех тренировках космонавтов, которые были в декабре 1960-го года (Каманин Николай Петрович - советский лётчик и военачальник, генерал-полковник авиации, один из семёрки первых Героев Советского Союза, организатор и руководитель подготовки первых советских космонавтов).

Это был не обычный самолет, а летающая лаборатория. И поэтому, нужно было, чтобы каждый человек, перед полетом в ней, прошел медицинское обследование, потому что невесомость создается в параболическом полете, с перегрузками. Все прошли, осталось дать разрешение Каманину. Он пришел в медицинскую комнату – а там никого. Наверно, штатные врачи побоялись пускать в полет уже немолодого Каманина. А нрав у Каманина был очень крутой.

И тут Гагарин ко мне обращается, говорит: «Леш (меня там на аэродроме все звали Лешей), возьми генерала на себя». Ладно. Я вижу брошенный халат, надел его на себя, пришел, измерил генералу давление, пульс, написал в журнале и написал: «К полету допущен».

Я думал так: нервное напряжение оттого, что его не пускают в полет, оно больше, чем может быть в полете. Но я ошибся.

В полете испытателем был Комаров, будущий космонавт (Владимир Михайлович Комаро́в-советский лётчик-космонавт № 7, дважды Герой Советского Союза). У меня был блокнот и секундомер, я регистрировал все этапы разделения, расстегивания, плавание над креслом, посадку во всех режимах невесомости. Комарову тогда в большинстве случаев не удалось обратно залезть и застегнуться, он впервые был в таких режимах и это было очень трудно сделать. Было ясно, что нужно было эти ремни сделать еще больше, еще длиннее.



Мне пришлось быть все время рядом с Каманиным: мерить пульс, делать массаж груди, живота. А секундомер и блокнот я отдал Гагарину и дальнейшую регистрацию вел уже Гагарин.

Сергей Павлович Королёв – знаковая фигура советской космонавтики. Леонид Александрович рассказал о своих воспоминаниях о нем.




- Это пальто Королёва. За то время, что оно существует, так как оно кожаное, я думаю, что оно усело, потому что Королев, как мне помнится, был шире в плечах. Он был такой крупный. Рост у него был не то, чтобы гигантский, но он был очень широкий, мощный. Рука у него была в два раза шире мой руки. Он был очень решительный, громогласный. Однажды так орал на меня.

- Страшно было?

- Нет, я знал, что я прав.

Рассказал Леонид Александрович и о Юрии Алексеевиче Гагарине.

- С Гагариным мне приходилось встречаться несколько раз, как правило, в рабочей обстановке. Он, человек, конечно, удивительный. Я думаю, его главное качество — это то, что он чрезвычайно умный человек. Он точно мог оценить обстановку, то, что происходит в данный момент. При этом, мог понимать, что будет дальше, исходя из этого. У него было не только оперативное мышление, когда он очень точно и быстро оценивал, что происходит в данный момент, но и что из этого может произойти в будущем, и даже, что нужно делать в данной обстановке, чтобы в очень далеком будущем оказаться в той ситуации, в которой ему хотелось.



У меня спрашивают сейчас – какой у него был характер? У него был такой характер, который нужен был в данный момент. Он был таким, чтобы пройти в будущее, которое он запланировал для себя.

Поэтому, я совершенно убежден, что если бы Гагарин не погиб самым дурацким образом, то он бы был президентом нашей страны, России. Я в этом абсолютно убежден.

Kaluga.news




Из других бесед с Л.А.Китаевым-Смыком



















*«За окнами самолёта клубились вспененные облака, в их просветах проглядывала по-весеннему оголившаяся земля, кое-где покрытая ещё талым снегом. Я глядел вниз и думал о родителях, о Вале, о Леночке и Галинке. Представил себе, что стану делать после полёта, и тут же решил: буду учиться. Рядом сидел мой ближайший друг – Герман Титов – великолепный лётчик, …человек с чистой, почти детской жизнерадостностью. Он тоже смотрел на проплывающую внизу землю и тоже думал, и, наверное, о том же самом, о чём размышлял и я. Порой наши взгляды встречались, и мы улыбались, понимая друг друга без слов. Опасения тех, кто полагал, будто нас нельзя предупреждать о полёте, чтобы мы не нервничали, не оправдались. И я, и мой товарищ, который в любом случае был готов занять место в кабине «Востока», чувствовали себя превосходно.

Герман Титов сидел ко мне в профиль, и я невольно любовался правильными чертами красивого задумчивого лица, его высоким лбом, над которым слегка вились мягкие каштановые волосы. Он был тренирован так же, как и я, и, наверное, способен на большее. Может быть, его не послали в первый полет, приберегая для второго, более сложного». – Юрий Гагарин. «Дорога в Космос». – Прим. В.К.

---

На развитие сайта
​