39 лет назад, 22 сентября 1987 года, ушел мой папа – психолог Товий Васильевич Кудрявцев. 39 – это намного больше половины моей жизни, в которую с тех пор вместилось, внутри которой было прожито и пережито несколько жизней поменьше. Сейчас я старше отца, каким он ушел, а через 2 года – его столетие.

Детали стирает не время – память. Для того, чтобы воображение сохранило главное. И я больше воображаю отца, чем его вспоминаю. Воображение всегда бывает только вдвоем, друг с другом и, в некотором смысле, друг о друге. Прочее – фантазмы.

Еще Диоген Лаэртский утверждал, что слово «фантазия» происходит сразу от двух греческих слов - «фантом», т.е. призрак, и «фаос», т.е. свет. Свет и тепло жизни, живого человека, которым для меня остается отец. Только светит и греет, воодушевляет и вдохновляет, не дает пасть духом во тьму изнутри.

Диалектическое борение и слияние света и тьмы, обнаруживает себя и в этом. Но в синтезе побеждает все же свет: свет зрим и зряч, тьма – слепа и индифферентна ко всему зримому. Побеждает ясный, пронзительно заинтересованный взгляд, любящий, свободный от привнесенных условностей взор, который различает свет и тьму в оптике света, тогда как у тьмы нет никакой оптики. Ведь тьма - это не сгусток темноты, а тотальное безразличие и потому невидимость. Физик Сергей Вавилов в книге «Глаз и Солнце» писал, что глаз создает Солнце в той же мере, в какой Солнце создает глаз. И в воображении фаос торжествует над фантомом, рождаясь во встрече, как минимум, двух взоров на зримое в солнечном свете. И на незримое тоже, куда они способны «протянуть» солнечные лучи. Тогда мы говорим о «свете разума». Свет ведет за собой взоры не меньше, чем взоры ведут за собой свет.

Иногда увидев что-то необычное, но важное, люди вначале переглядываются, а потом уж пристально рассматривают. Восприятие мира начинается с переглядывания уже в новорожденности: ребенок следит за линией маминого взора. Немногословное перегдядывание было одним из наших с папой способов общения. Я схватывал по выражению его глаз, почему стоит вглядется в то, на что он смотрит. Так мы смотрели кино и спектакли: он иногда поворачивал голову ко мне, ничего не говоря. Но и на природу смотрели так же. Без «лишних слов», как бы боясь что-то спугнуть. Иногда папа произносил: «Смотри!», но как произносил – невозможно было не посмотреть! Потом я нечто подобное узнал у Набокова в «Даре», где он пишет о своем отце и «прелести недоназванного мира».

Папа не торопился оценивать. Ведь оценкой со стороны можно убить бесценное. «Ты, Моцарт, недостоин сам себя», - говорит Сальери у Пушкина, которого обожал папа, мечтавший написать «Психологию Болдинской осени» («Моцарт и Сальери» - один из ее даров). Сальери уже знает цену Моцарту, а Моцарт не знает и потому задерживается у уличного скрипача. Вот этого знания папа и избегал. И меня этому учил. А вот даром восхищаться тем, что достойно, и теми, кто достоин, он обладал сполна и спокойно относился к тому, как оценивают его собственные достижения. Он восхищался своими близкими друзьями юности, например, В.Д. Небылициным и В.В. Давыдовым, который станет моим учителем, своим учителем А.А. Смирновым. Когда восхищаешься, в людях видишь несравненно больше. Потому что восхищение – это экспрессия любви. И воображения, которое реалистичнее и трезвее восприятия, если оно не опирается на воображение. Да, собственно, и воспринимаем мир мы ровно настолько, насколько его воображаем (об этом весь Кант).

Как-то мы пошли в Театр им. Маяковского на спектакль «Беседы с Сократом», пьеса Э. Радзинского, с Джигарханяном в главной роли. Там в финале Сократ, уже принявший цикуту, произносит: «Исследуем». Это его кредо, которому он не намерен изменять и сейчас. Папа поворачивается ко мне – в его глазах читается: «Исследуем?»…

Папа, как никто в нашей семье, умел созерцать, делясь с другими тем, что увидел, как негаданным даром. В частности, этим (как и талантом сочинителя-рассказчика – легко делал это на ходу) он пленил маму, а потом втянул в меня в совместное строительство своих фантастических миров. Самыми разными способами – через выдумывание («думать» здесь ключевое) реальностей, в которых мы весело жили годами, через тот же театр (он боготворил Вахтанговский), через кино (например, Ромма, его любимых учеников Тарковского и Шукшина, итальянский неореализм), через рассказы о встречах, где ты не был, но, казалось, был, потому что нельзя было не быть. Через поэзию.

Поэзия ведь тоже немногословна. Такое же «отсечение лишнего», лишних слов, без которых можно обойтись, потому что в обычном языке нетрудно найти замену. Папа умел читать стихи – во всех смыслах. И сам их писал: ведь когда-то со школьным другом Андреем Дементьевым они пошли учиться «на поэтов» в Калининский педагогический институт на филфак. Дементьев доучился, хотя, конечно, не только поэтому стал поэтом, которого знают все. Папа пошел искать свои главные слова в других сферах, в итоге, очутившись на филологическом факультете МГУ (отделение логики, психологии и русского языка), где и встретил маму (она училась на литературном отделении).

Играла со мной больше мама, точнее, я втягивал ее в свои игры, которым она вместе со мной предавалась. Папа, скорее, учил – учил жить и переживать прожитое в воображении. Но незаметно, ненавязчиво, без директив. Как бы намеком предлагая и приглашая, но получалось так, что этого было трудно отказаться, как сказал бы дон Корлеоне из фильма Копполы. Так я оказался в психологии, хотя собирался в театральный или на биофак МГУ. «А ты попробуй» - предложил папа, наблюдавший за моими метаниями перед 10 классом. Так я стал заниматься исследованием мышления и творчества (тема отца), хотя собирался изучать память. Мышление и творчество – ну да, я уже был подготовлен к этому в воображении, без которого нет ни того, ни другого.

Люди живут, покуда воображают. И продолжают жить, покуда остаются в живом воображении других. А память – только шлейф воображения. Такой же светлый.

Владимир Кудрявцев

---

На развитие сайта
​