В.Т.Кудрявцев
Доклад на XXVII Международной научной конференции «Ильенковские чтения» (4.02.2026)Идеи («эйдосы») носятся в воздухе – в это были убеждены греки, и это выражение для них имело буквальным смысл. Легко залетают в индивидуальные головы, как правило, не в одну, в разных точках мира. Но долго, порой веками доходят до коллективного ума человечества, который не готов к их принятию. Для этого нужна история. Не просто «история ума», а история жизни людей, ее образа. Мы не только «интериоризируем» достижения коллективного разума. Этот разум, кажущийся неповоротливым, в силу своей масштабности, а на самом деле, нуждающийся в историческом развитии, пользуется прозрениями – плодами «экстериоризации» одиночек и их групп. Можно назвать это Прометеевским началом культуры. Прометей, как известно, обладал даром обхитривать богов и даже обманывать судьбу, которая над ним стояла. Но ведь и идеи вылавливаются из воздуха истории. А большинство дышит обычным воздухом. Не вдохновляясь «олимпийским». Потом массы восклицают, как же это просто, как же мы сами не додумались, именно это ведь было нам необходимо… А все потому что осознали всеобщую необходимость. Для этого и нужна долгая, противоречивая, драматичная история. А одиночки находят что-то для отдельного случая, чаще не задумываясь о его всеобщности. В этом смысле, они ничем не отличаются от масс…
Здесь вспоминается Эвальд Ильенков: всеобщее никогда не обрушивается на миллионы головы как всеохватный, говоря современным языком, «тренд», и все в одночасье «прозревают». Надо иметь глаза, которые «прозреют» по необходимости – по исторической небоходимости. На то и гениальный одиночка – «сеятель очей» (Хлебников). Нужно, чтобы эти глаза («глаза человечества», по Ильенкову) что-то болезненно резало в виде нужды. И не случайно, как пишет Ильенков, всеобщее поначалу возникает как едва заметное «отклонение от правила», как «аномалия», в которой уже коренится новое «правило». Именно по скромным, но чувствительным для всех «отклонениями» (а не просто случайным причудам) можно определить то, что нам действительно нужно, что глухая и безмолвная нужда переплавляется внутри нас в более или менее осознанную потребность, которая может стать в тенденции смыслообразующим мотивом.
Гегель во втором томе «Большой» Логики тоже бьется над вопросом, как возникает «новое всеобщее», но, увы, не находит ответа, потому что ищет его внутри разума, внутри идеи, внутри понятия. Ответ находит Э.В. Ильенков в совсем, на первый взгляд, не «логической» статье «Что же такое личность?» в известном сборнике «С чего начинается личность». Всеобщее начинается с того же, с чего и личность. Новое понятие рождается из «всеобщего интереса», который еще не осознан в логических категориях, и разделяется, быть может, несколькими лицами в непритязательной с точки зрения исторического масштаба форме. Но в нем уже – сценарий грядущей истории, ее неявная логика.
«Массовое», точнее, ставшее «достоянием масс», когда-то было совсем не массовым. И не «готовые» массы овладевают чьими-то «готовыми» идеями, а именно идеи, ставшие «идеями жизни» масс, но до поры до времени не осознанные ими в качестве таковых, овладевают массами. Для этого сам «массы» должны перестать «массами». Иначе ими овладеют псевдоидеи.
В мире тенденция налицо – антисубъектное поведение, направленное на подавление и разрушение субъектности, чужой и остаточной своей, индивидуальной и коллективной. Это хуже, чем «антиобщественное поведение»: общество само может утрачивать субъектность. Социальный диагноз моего учителя А.В.Брушлинского на 90-е годы: «Россия не является субъектом». Она перегружена властью, но у нее нет воли.
Антисубъектное поведение может не приобретать формально девиатных и делинквентных, противоправных форм, быть легитимным и социально предпочитаемым. Хотя ведет к утрате общественной воли в ситуативных интересах агентов власти, которые также не являются субъектами. Это власть импульсов, «вызовов», жесткого реагирования. Власть суррогатов и симулякров деятельности (ср.: «полудеятельность» у Гоголя). В принципе, все это вписывается в «постмодернистскую» картинку мира независимо от политического уклада, хотя служит временной опорой для диктатур, которым больше не на что опираться.
Бессубъектность - идеал такой власти, которая и сама в субъектности не особо нуждается (это тяжелый и рискованный свободный труд и ответственность за его плоды, как минимум), поскольку ее заменяют властные полномочия, административный и силовой ресурс и пр.
Про русский и даже советский «постмодерн» много написано, чтобы повторяться. Термины «постмодерн», «постмодернизм» (равно как «модерн», «модернизм») не из моего лексикона: они зонтичные. Но эти термины прикрывают такие же зонтичные социальные конструкции, хотя и не раскрывают их сути. Потому и прикрывают. Прикрывают отсутствие истории, целостности и цельности, развития, авторства, ответственности (с заменой на «ответность») атрибутивных субъектности.
В серьезном деле не бывает второстепенных деталей. Оно состоит из них, в них все и спрятано. «И душа, и одежда, и мысли». Великие творцы моды от Армани до Лагерфельда сказали о мысли (только о ней и говорили, называя ее «стилем», «вкусом») не меньше, чем мыслители. Они и были мыслителями. Мыслили, в первую очередь, не «словами» и не самими по себе «коллекциями», а стилем, который воплощали в том, что никто не будет носить вне подиума. «Мода – это от любопытства», заметил один немецкий социолог. А на подиуме – только повод, чтобы вызвать любопытство, вплоть до Платоновского удивления… самому себе. Ив Сен-Лоран гениально мыслил ароматами. Потому что мысль имеет аромат, вкус, послевкусие.
Интеллектуалам свойственно с легким пренебрежением относиться к PR. Мол, встречаем по одежке. Нет, встречаем по уму, а провожаем по одежке. Или встречаем по уму в одежке, по ней. В конце концов, дурака может приодеть умный – вот и встречайте. Правда, дурак это не сможет долго носить и обнаружит себя. Но вы уже встретили… Наша мысль – это адресация, обращение, как писал мой учитель Феликс Михайлов, и только по мере этого – обобщение как эффект общения думающих с думающими.
Безадресная мысль (а значит, неспособность общаться и обобщать) – признак скудоумия, которое иногда путают с высшим даром. Нет ничего глупее признания: «Я творю (мыслю) только для себя». Глупое признание в собственной глупости.
Мысль выразительна, как чувство влюбленного. Влюбленность – это откровение, озарение, неугасающий «инсайт» в тысячу неповторимых красок. Отсутствие мысли бесцветно и навязчиво повторяемо (навязчивость – единственное, что заставляет обратить не него внимание). Поэтому иногда его пытаются упрятать в псевдоинтеллектуальные схемы под видом глубоких умствований, в схемы, которые доступные репрезентации в ИИ. Но здесь ИИ – как машина - работает лишь на полпроцента своего КПД. Потому что за ИИ не стоит «естественной» - живой мысли.
На развитие сайта
