11 мая 2024 г. исполнилось 120 лет со дня рождения Сальвадора Дали.

Летом 2006 г. мне пришла в голову идея запустить на сайте проект, посвященный дону Сальвадору, юношеский интерес к творчеству и личности которого рос с годами. Идея бродила полгода и, в итоге, приобрела черты замысла небольшой книги «Далианский календарь» с задачей в штрихах выстроить смысловую хронологию его жизни. В первых числах января 2007 г. я с энтузиазмом принялся за работу. Но, как иногда бывает, другие, спешные, дела сдержали мой порыв: «Календарь» завис. Кое-что оттуда я уже публиковал на сайте. Предлагаю вниманию читателя еще несколько отрывков.

Владимир Кудрявцев



Январь 1922 г. В Барселоне на выставке, организованной Каталонской студенческой ассоциацией, впервые выставлены 8 картин Дали. Положительные отзывы в прессе, премия, а, главное, - все картины были раскуплены. С тех пор коммерческая удачливость становится постоянной спутницей художника. Впрочем, свой первый «коммерческий успех» Дали пережил еще подростком. В 1918 г. была организована первая официальная экспозиция его работ. Она проводилась в помещении театра Принсипаль, на месте которого спустя 60 лет откроется Театр-музей Дали. Друг семьи приобрел на выставке две картины начинающего художника и тем самым поощрил, может быть, скорее, авансировал его пробуждающийся талант в материальном эквиваленте. Не подозревая, что выдает аванс будущему гению культуры XX века… Не удивительно, что тема коммерции в великом искусстве (а Дали никогда не сомневался, что принадлежит именно такому искусству) - сквозная в его размышлениях:

«Я испанец, монархист и анархист. Я убежденный противник общества потребления. И потому выражаю ему презрение самым действенным способом: вытрясываю как можно больше денег, дабы распорядится ими по собственному усмотрению. Первый из великих художников я стал работать на потребу публики. Но пример мне показал Эйнштейн. Когда его пригласили на какое-то торжество, гений спросил: «А сколько мне заплатят за то, что пойду?» Вот образец безукоризненной логики».

«Чем больше денег я вытрясаю из этого общества, тем строже отношусь к себе. Сейчас, например, я могу позволить себе роскошь три года писать одну картину».

И еще:

«Социализм лучше всего подходит для тех африканских стран, где нет различия между моим и твоим, где не имеют понятия о собственности. Да что там говорить, если у них нет даже нотариусов!»

А у Дали нотариусом был отец - Дон Сальвадор Дали.




Они пережили длительную размолвку: отец не верил, что легкомысленный сын сможет найти себя в жизни. Но даже много лет спустя, как наступило их примирение, сын приехал к отцу на роскошном кадиллаке. Художник прокомментировал свою демонстрацию так:

«Этот кадиллак свидетельствовал о моем успехе и доказывал, что бессмысленно бороться против моей гениальности».

Исчерпывающий свет на отношение Дали к богатству проливают слова из «Дневника одного гения»:

«Самый простой способ избежать компромиссов из-за золота – это иметь его самому. Когда есть деньги, любая «служба» теряет всякий смысл. Герой нигде не служит. Он есть полная противоположность слуге. Как весьма точно заметил каталонский художник Франциско Пухольс: «Величайшая мечта человека в плане общественном есть священная свобода жить без необходимости работать». Дали завершает этот афоризм, добавляя, что сама эта свобода служит в свою очередь необходимым условием человеческого героизма. Позолотить все вокруг – вот единственный способ одухотворить материю».

Можно соглашаться или не соглашаться со сказанным, но одно - несомненно: призвание художника - искать не источники выживания, а источники вдохновения в жизни. Вы скажете: а Сервантес (любимый Дали), Ван Гог, Достоевский… возможный список превысит все разумные ожидания. Ну, во-первых, это – исключения из правила (правило – это Дали). А то, что число исключений в данном случае может превышать число подтверждений, - ни о чем не говорящая статистика. Во-вторых, никто не знает, чего еще смогли бы добиться эти и многочисленные другие художники, будь они подтверждением правила…

Начало 1923 г. (точная дата не известна – мне, во всяком случае) – Встреча Дали с Фредерико Гарсия Лоркой, которому суждено было стать не только его неразлучным другом, но и кумиром. Исаак родил Якова… А, может быть, Яков – Исаака? Возможно, в данном случае такая постановка вопроса не корректна, но принято считать, что именно Дали повлиял на Лорку. Наталья Малиновская – один из ведущих отечественных исследователей жизни и творчества Дали оспаривает этот взгляд. Она резонно отмечает, что встреча Дали с Лоркой произошла тогда, когда Дали еще не определился в своем художественном кредо сюрреалиста. В ту пору он находился не столько под влиянием, сколько под гнетом шаблонов тогдашнего «мейнстрима» - формалистического искусства, ограниченность которых интуитивно чувствовал. И встреча с Лоркой пришлась как нельзя ко времени. Вчитаемся в строки из «Тайной жизни Сальвадора Дали, написанной им самыми» - они о Лорке:

«Передо мной был уникальный, цельный поэтический феномен – поэзия, обретшая кровь и плоть, тягучая, застенчивая, возвышенная, трепещущая тысячью сумрачных огней и токами подземных рек, свойственных всякой удачной форме живой материи. Я инстинктивно сразу и безоговорочно отверг явленную мне поэтическую вселенную. И заговорил доказательствами, четкими формулами, отметая все, что нельзя попробовать на язык (мое любимое выраженьеце тех лет). И когда вольные языки пламени вырвались из полыхающего костра, костра поэзии – развесистого сердца великого Фредерико, я, антипод Фауста*, взмахивал зеленой ветвью моей преждевременной старости, чтобы загасить огонь, и волок обыденную решетку, чтобы поутру, на угольях этого костра, что возжег Фредерико, изжарить измысленные мной грибы, котлеты, сардинки и утолять ими – с пылу, с жару, да на белую скатерть книги, предложенной вашему вниманию, - духовный, нравственный, идейный и художественный голод нашей эпохи».




А это - уже Лорка о Дали:

ОДА САЛЬВАДОРУ ДАЛИ

Та наскальная роза, которой ты бредишь.
Колесо с его синтаксисом каленым.
Расставание гор с живописным туманом.
Расставанье тумана с последним балконом.

Современные метры надеются в кельях
на стерильные свойства квадратного корня.
В воды Сены вторгается мраморный айсберг,
леденя и балконы и плющ на балконе.

Осыпается с окон листва отражений.
Парфюмерные лавки властями закрыты.
Топчут сытые люди мощеную землю.
Утверждает машина двухтактные ритмы.

Дряхлый призрак гераней, гардин и унынья
по старинным домам еще бродит незримо.
Но шлифует зенит свою линзу над морем
и встает горизонт акведуками Рима.

Моряки, не знакомые с ромом и штормом,
истребляют сирен по свинцовым лиманам.
Ночь, чугунная статуя здравого смысла,
полнолуние зеркальцем держит карманным.

Все желаннее форма, граница и мера.
Мерят мир костюмеры складным своим метром.
Натюрмортом становится даже Венера,
а ценителей бабочек сдуло как ветром.

* * *

Кадакес, балансир лукоморья и взгорья.
Гребни раковин в пене и лесенок ленты.
Древним богом садовым обласканы дети
и баюкают бриз деревянные флейты.

Спят его рыбаки на песчаной постели.
Служит компасом роза на палубе шхуны.
Плещет бухта платками прощальными, склеив
два стеклянных осколка, акулий и лунный.

Горький лик синевы и песчаные пряди
полукруг парусов замыкает подковой.
И сирены зовут, но не манят в пучину,
а плывут за стаканом воды родниковой.

* * *

О Дали, да звучит твой оливковый голос!
Назову ли искусство твое безупречным?
Но сквозь пальцы смотрю на его недочеты,
потому что тоскуешь о точном и вечном.

Ты не жалуешь темные дебри фантазий,
веришь в то, до чего дотянулся рукою.
И стерильное сердце слагая на мрамор,
наизусть повторяешь сонеты прибоя.

На поверхности мира потемки и вихри
нам глаза застилают, а сущности скрыты.
На далекой планете не видно пейзажей,
но зато безупречен рисунок орбиты.

Усмиренное время разбито на числа,
век за веком смыкает надежные звенья.
Побежденная Смерть, отступая, трепещет
и хоронится в узкой лазейке мгновенья.

И палитре, крылу, просверленному пулей,
нужен свет, только свет. Не для снов, а для бдений.
Свет Минервы, строительницы с нивелиром,
отряхнувшей с развалин вьюнки сновидений.

Древний свет, он ложится на лоб человечий,
не тревожа ни сердце, ни рот говорливый.
Свет, который страшит дионисовы лозы,
водяные извивы, речные разливы.

Ты художник, и прав, отмечая флажками
очертанья границы, размытые ночью.
Да, ты прав и не хочешь, чтоб форма размякла,
как нежданного облака ватные клочья.

Нет, ты смотришь в упор, ты вперяешься взглядом
и копируешь честно, без фантасмагорий.
Эту рыбу в садке, эту птицу в вольере,
ты не станешь выдумывать в небе и в море.

Осязаемость, точность, задача и мера.
Это взгляд архитектора на обветшалость.
Ты не любишь земли, где растут мухоморы
и на знамя глядишь как на детскую шалость.

Гнутся рельсы, чеканя стальные двустишья.
Неоткрытых земель на планете не стало.
Торжествует прямая, чертя вертикали
и вовсю прославляют Евклида кристаллы.

* * *

Да, но есть еще роза. В саду твоем тоже.
Путеводная наша звезда неизменно.
Словно эллинский мрамор, слепой, отрешенный
и живой своей мощи не знающий цену.

Раскрывает нам хрупкие крылья улыбок,
заставляет забыть о работе и поте
роза радости без облюбованных терний.
Пригвожденная бабочка, весть о полете.
Есть она, эта роза.

* * *

О Дали, да звучит твой оливковый голос!
Молода твоя кисть, и работы незрелы,
но сквозь пальцы смотрю на твои недочеты,
восхищаясь, как точно нацелены стрелы.

Мне завидны и твой каталонский рассудок,
объясненье всему находящий упрямо,
и в груди астронома червонное сердце
из французской колоды. Без единого шрама.

Мне понятны усилия мраморной позы.
вызов улице, страсти, волненьям и бедам.
Хорошо, когда в бухте морская сирена
шелестит перламутровым велосипедом.

Но важнее другое. Не судьбы искусства
и не судьбы эпохи с ее канителью,
породнили нас общие поиски смысла.
Как назвать это - дружбою или дуэлью?

Остальное не в счет. И рисуешь ли букли
своенравной Матильды, Тересу с иглою
или женскую грудь, ты рисуешь загадку
нашей близости, схожей с азартной игрою.

Каталония, дактилография крови
на отлитом из золота сердце старинном.
Словно руки сокольничьих, замерли звезды,
стиснув пальцы вдогонку крылам соколиным.

Не вперяйся в костлявый скелет аллегорий,
над песочными не сокрушайся часами.
Твоя смуглая кисть да купается в море,
населенном матросами и парусами.

1926

Я привел стихотворение полностью и этим избавил себя от необходимости воспроизводить плоды бесчисленных искусствоведческих штудий, посвященных творчеству Дали. Здесь сказано о нем все необходимое. Хотя у того, кому посвящена еще «молода кисть и работы незрелы». Хотя пока не написаны им «Упорство памяти» и «Предчувствие гражданской войны», «Атомная Леда» и «Христос Святого Хуана де ла Круса». Ода, в которой обычно принято восхвалять уже совершенные достижения и подвиги, больше напоминает собой пророчество. Лорка видит и восхищается тем, «как точно нацелены стрелы». Поражается тем, как «безупречен рисунок орбиты» той далекой планеты, на которой «не видно пейзажей»…




Противоположности («Как назвать это - дружбою или дуэлью?»), андалузец и каталонец, Лорка и Дали усиливали друг друга в главном, что их роднило, - поиске синтеза великой Традиции и современного искусства (Малиновская Н. Предисловие к книге Анны Марии Дали «Сальвадор Дали глазами сестры» // Дружба народов. 1999. № 8). Но этот синтез не был для них самоцелью («Но важнее другое. Не судьбы искусства…»). Он лишь создавал условие для рождения Смысла («породнили нас общие поиски смысла») – Смысла, который наполняет каждое человеческое дыхание, превращая его в творческое усилие. И который не дано узреть никому, кроме Художника. Смысла, по сути, утраченного и «осточертевшим академизмом» с его попытками имитировать «внешнее правдоподобие», и неприкаянным формализмом.

Вся история дружбы Лорки и Дали – это история бесконечных «смысловых экспериментов»: над миром, над культурой, над современниками, друг над другом. Одним из таких экспериментов явилась попытка написания либретто оперы «Быть Богом» в 1927 г. Работа затянулась, а убийство франкистами Лорки (1936) и отъезд изгнанника Дали в США (1938), казалось бы перечеркнули надежду на ее завершение. Однако в 1972 г. Дали неожиданно возвращается к этому замыслу. Совместно с писателем Мануэлем Васкесом Монтальбаном он завершает начатое либретто, к которому композитор Игорь Вакшевич пишет музыку. В 1974 г. на студии в Париже оперу, - где одну из партий исполняет сам Дон Сальвадор записывают на диск. Но до постановки дело не доходит.

Премьера оперы все же состоялась в 2004 г., объявленном ЮНЕСКО Международным годом Сальвадора Дали в связи с его столетним юбилеем. Она прошла в столице Каталонии – Барселоне. Постановщик оперы – сербский продюсер Драган Матич, который приобрел права на либретто. Музыку к произведению написали несколько композиторов из разных стран - Джиорджио и Мартин Копееле, Кай Скерра, Коби Осрат Джонатан Юзьен и Джим Пеннинг. Постановку широко разрекламировали задолго до премьеры, масс медиа с восторгом называли ее стоимость - 8,4 миллиона евро. Видимо, это была уже совсем другая опера…

* Вот как Дали объясняет свою контроверзу с образом Фауста: «До конца своих дней я останусь тем, кем пребываю изначально, - воплощенной противоположностью Фаусту, его антиподом. С младых ногтей я поклоняюсь старости. С какой охотой я – мальчишка – поменялся бы обличием со стариком!... А Фауст? Жалкое существо! Ему открывалась высшая мудрость – старость, а он продал душу за юношеский румянец и младое невежество. Не колеблясь, я отдал бы за мудрость старости свою детскую, еще не вылепленную душу».

---

На развитие сайта
​