На случай, если я буду нужен, то я там же, где и был, когда был не нужен.

Секрет в том, чтобы общаться с теми, кто лучше. Драться с теми, кто сильнее. Любить того, кого нельзя. Не умирать там, где умирают другие.

В детстве я молил бога о велосипеде… потом понял, что бог работает по-другому… я украл велосипед и стал молить бога о прощении.

Вы ничего не знаете о фильме, пока вы не посмотрите его со зрителями. И именно зрители расскажут вам, какой фильм вы в итоге сняли! Я часто говорю, что это похоже на процесс, когда художник пишет картину! Когда я что то рисую, я ничего не понимаю, пока не отойду от мольберта. Когда ты стоишь слишком близко к холсту, ты не видишь картины. Но стоит отойти, картина принимает четкие очертания. Реакция зрителя на фильм дает тот же эффект. Она позволяет дистанцироваться от фильма и увидеть его по настоящему. По крайней мере, этот прием работал, пока я был молод.

Меня много раз звали сыграть Наполеона в конце его жизни — в частности, такой проект был у Патриса Шеро. Я, конечно, очень хотел понять, чем же кончилась его судьба, разобраться в этом, проникнуться. Но ни разу мне не попал в руки сценарий, который убедительно объяснял бы мне Наполеона. Причем мне было все равно, ревизионистским или традиционным будет этот текст, но я должен был почувствовать героя, как Шекспир чувствовал своего — безусловно, вымышленного — Ричарда III.

Если вы профессионал в каком-то деле, то попробуйте себе задать такой вопрос. А когда ответите, задавайте его другим. Все просто, измывайтесь сначала над собой, так всегда делают умные дядьки в научных лабораториях, они на себе проверяют свое зелье, а уж потом мучают других. Так честнее. Хотя, знаете, я скажу, что, все происходящее со мной по сей день, похоже на сон наяву. Умом я понимаю, что я как все: встаю по утрам, чищу зубы, завтракаю, иду на съемочную площадку, захожу в магазин за чем-то съестным, еду по магистралям Нью-Йорка, который гудит, как улей, вибрирует, пульсирует, визжит, бьет в барабаны, воняет бомжами, гудит поездами подземки. Вроде это все – реальный план, но я как стакан, который наполнен и повседневностью, и чем-то иным, особенным. Большинство людей наполнено отнюдь не ключевой водой, кто-то полон виски, кто-то дешевым пойлом за пять долларов, купленным в ночной забегаловке. Кто-то думает, что в нем эликсир, а на самом деле – болотная жижа. А я… Во мне все время что-то переливается, клокочет, кипит, затихает и вновь вскипает. И все такое радужное, многоцветное. Иногда кажется, будто я на самой волне, наверху и смотрю на все с высоты, а иногда накрывает с головой, и не знаешь – выплывешь ли. Не знаю, как это назвать. Наверное, это и есть жизнь.

Как говорит Брехт в своей замечательной пьесе, написанной им в молодости. В 22 года он написал «В джунглях городов», и один из персонажей говорит: «Кожа человека слишком тонка для этого мира». И он видит, как она становится всё толще и толще, пока, наконец, он не начинает натыкаться на вещи и перестаёт их чувствовать.

Нужно оставаться открытым. Нельзя закрываться. Нельзя позволять своей коже становиться слишком толстой.

Если вы заглянете за кулисы искусства кино, литературы, театра, живописи, то поймете, что оно все исповедь. Оно – некий концентрат мыслей, чувств, поступков, выраженный в определенной форме. Можно исповедаться в кабаке пьяному собутыльнику, и это один жанр, можно пойти в церковь – это не для всех, а кто-то предпочитает выворачивать себя наизнанку перед камерой и со сцены. Но в этом есть лукавство, всегда можно сказать: это не я, это Майкл Корлеоне или Фрэнк Серпико.

Я — не из Голливуда. Я — из Станиславского.