Авторизация

Сайт Владимира Кудрявцева

Возьми себя в руки и сотвори чудо!
 
{speedbar}

Роман Шамолин. «Конец истории». Российская версия

  • Закладки: 
  • Просмотров: 228
  •  
    • 0

Фото: Александр Казаков / ТАСС


Теперь — только приспособление к понятному и авторитетному порядку вещей, а в процессе успешного приспособления — удовольствие

29.06.2024

Если наблюдаешь сейчас за российским населением — за тем, как безразлично оно в целом к происходящим в стране историческим драмам, как занято оно своим бесконечным бытовым приспособлением и производством комфортных для себя эмоций, несмотря ни на что, — то приходит на ум одна очень известная, но уже изрядно позабытая идея. Это идея о «конце истории» в исполнении Френсиса Фукуямы.

Уже тридцать с лишним лет «конец истории» остается наиболее расхожим мемом в общественно-политической мысли. Если в двух словах, то суть такая. Преимущество демократии и рыночной экономики настолько очевидно, что ведет к исчезновению всякой жизнеспособной альтернативы. А история — это всегда альтернатива, тезис и антитезис, развилка дорог. Следовательно, истории надлежит осознать свой финал. Сглаживаются партийные конфликты, гражданское сопротивление теряет актуальность, а внешняя политика всего лишь следует за спросами и предложениями единого мирового рынка. Жизнь индивидов стандартизуется и также подчиняется законам рынка. Рынок же ориентирован на одно — на бесконечно разрастающийся человеческий гедонизм в потреблении вещей, эмоций и отношений.

Сам Фукуяма не был особенно рад открывшейся перспективе, где главное место принадлежит не героям и подвижникам, а так называемым людям «без груди» — тем, у кого атрофировалось экзистенциальное измерение.

«Последние люди», как называл их базельский профессор Фридрих Ницше. «Счастье найдено нами», — говорят последние люди и всеми силами избегают противоречий.

Если мы будем воспринимать фукуямовский «конец истории» фатально, как новую редакцию «апокалипсиса», — то здесь не избежать сомнений и скепсиса. За то время, когда знаменитый трактат увидел свет в 1989 году, в мире произошло немало весьма радикальных сдвигов, которые определенно можно назвать историческими. Но если увидеть в «конце истории» некую психологическую и смысловую опцию общественного бытия — здесь возникают совсем другие картины, вполне реальные и узнаваемые.

* * *

Опциональный «конец истории» хорошо знаком россиянам по нулевым годам. Причем вполне в том духе, как описывали его Фукуяма или Жан Бодрийяр. После нежданного и эйфорического прорыва свободы в конце 80-х и тревожного становления ее в 90-х, наступает затишье и «эпоха стабильности». В нулевые в общественной жизни страны разрешено, в принципе, почти все — как наследие перестройки и гласности. Однако индивиды хотят прежде всего одного: потребления. Кто на уровне выживания, кто на уровне качественных удовольствий. Гражданская жизнь и этические ее постулаты мало кого всерьез заботят. Политическая область вне интереса: такие события, как война в Грузии и визит в Москву знаменитого «терминатора», «железного Арни», воспринимаются примерно в одном ряду. Люди зарабатывают, путешествуют, практикуют дайвинг и горные лыжи, плотно заполняют бары, следят за модой и меняют марки авто. В этом процессе укрепляется лишь одна ведущая цель: зарабатывать больше и еще больше. Смысловая гамма существования выдержана в рамках того, что можно называть «массовым постмодернизмом»: все относительно и все подлежит иронии. Но зарабатывать больше — это неоспоримая основа.

В те времена лишь немногие пытаются воскресить историческое измерение и взывают к альтернативам. Например, вдохновленные песнями Егора Летова национал-большевики* во главе с Эдуардом Лимоновым. Однако явление их выглядит скорее оксюмороном, чем реальной политикой. Их акционизм воспринимается и осуждается властями, против которых он направлен, лишь как хулиганство, но не как настоящий протест. К тому же альтернативы национал-большевиков вполне вписываются в общий постмодернистский, игровой контекст и являют собой не что иное, как эстетический ремейк троцкизма.

Российские нулевые годы — это функционирование потребительской системы, замкнутой на своем самовоспроизводстве. Население производит деньги и тратит их в свое удовольствие, не задаваясь вопросами, чем занята власть. Власть занята, по сути, тем же, не особенно спрашивая, чем занято население. Стабильный консенсус, моральную сторону которого превосходно описывает Виктор Пелевин в романе «Generation «П» или Сергей Шнуров в одноименной песне. И для этого консенсуса нет ничего более чуждого, чем история.

В нулевые годы историческое измерение с его обобщающими идеями и тревогами оказалось где-то в архиве.

На место History с ее метарассказами приходят бесчисленные stories, маленькие рассказы о маленьких событиях. Их главное свойство — неудержимая текучесть, не прерываемая паузами смена кадров.

Это новый формат восприятия, подхваченный и возведенный в принцип социальными сетями наших дней, в максимальной степени реализованный в Instagram**: длительность одной истории, фото или видео — до 15 секунд; автоматическое удаление — через 24 часа. Созданы все условия для того, чтобы рефлексия как осмысленное понимание и ощущение — оказалась в принципе невозможной.

«Верхи», «низы», «уязвленные люди» — кто из них важнее для исторической эволюции

* * *

Но все же: существует ли какой-то внятный критерий, по которому можно определить наличие процесса истории? В общем, да, и это тот же критерий, на основании которого греческий и римский мир отделял себя от мира варварского. Он связан со становлением человеческой свободы, которая выражает себя как протест любой замкнутой и самопроизводящейся социальной или культурной системы. Свободный человек оценивает такие системы как деспотические.

Для грека и римлянина выносить над собой деспотизм в принципе неприемлемо. Для варвара же деспотизм вполне естественен и не вызывает протеста.

Не практикуя собственной свободной воли, варвары, с точки зрения грека или римлянина, не являются субъектами истории. Этим субъектом выступает лишь их повелитель, которому они подчинены и которому служат.

Значит, историческим следует считать лишь такой народ, в котором практикуется свободное, критическое сознание и волеизъявление для весьма широкого представительства, а не только для правящей элиты. Другими словами, историческим бытием обладает тот народ, что организовал себя в форме дискуссионного сообщества, т.е. в форме демократии или республики.

Античные идеи наследует европейское Просвещение. Самое высокое историческое место присуждается тем народам, у которых в широком социальном диапазоне практикуется дискуссионный прогресс, т.е. «прогресс в сознании свободы», как пишет Фридрих Гегель. Эту свободу конкретизирует Иммануил Кант: цель истории — всеобщее правовое гражданское общество.

Классическая европейская философия применяет к историческому бытию критерий постоянной подвижности, трансформации. У Канта мы читаем: закон истории непременно должен быть законом развития, развертывания, а не законом стабильной структуры или функционирования системы. И у Гегеля: неисторический народ узнается по тому, что являет себя в застывших формах, которые если и меняются, то в силу внешних воздействий, а не вследствие свободного выбора.

Что касается сегодняшнего российского мира, то очевидным образом его властями провозглашен «конец истории». Суверенный конец политической подвижности. Ключевые точки: несменяемость верховной власти, репрессии для гражданских альтернатив, зачистка избирательного поля от инакомыслящих элементов. Безупречная стабильность.

Международные соглашения о правах человека? Нет, это не работает: очередная ловушка для «суверенной российской демократии». Нехватка свободы? А вы что, хотите, «как в 90-е»?

Проницательная власть как будто уловила, наконец, негласное отношение миллионов российских обывателей к политическому измерению. Отношение, которое выражается у них обычно во фразе: «Политика? Нет, не для меня. Политика — грязное дело…»

И сопровождается задумчиво-презрительным выражением лица. Теперь, усилиями государства, действительно политика — это в принципе ни для кого. Торжественный возврат в нулевые, когда население самозабвенно производит и потребляет деньги и те удовольствия, что доступны за деньги. Как описывает данное положение вещей один из ведущих идеологов российской постистории Владислав Сурков: «народ *** и не ***».

И если российская власть провозгласила для своего населения «конец истории», то российское население с признательностью и облегчением, можно сказать, этот «конец» приняло. Теперь — никаких тревожных вопросов, дискуссий и гражданских свобод. То есть ничего такого, чем живет история. Теперь — только приспособление к понятному и авторитетному порядку вещей, а в процессе успешного приспособления — удовольствие. Иногда для безопасности — публичные реплики о том, как хороша сегодня российская власть. А иногда и для удовольствия — ведь разве не удовольствие быть заодно с тем, кто не имеет себе равных на обозримом горизонте?

Отличие 20-х от нулевых годов лишь в том, что тогда население существовало, производило и потребляло внутри заданной системы, но не замечало самой системы. Теперь же система вышла из тени и захотела публичного признания — не замечать ее уже не получится. А замечая, только признавать, ибо на непризнание система реагирует безжалостно. Подобное состояние жизни и сознания некоторые современные критики назвали бы вариантом постмодернизма, а греки и римляне — вариантом варварства.

Этот режим — не наследник советского, пусть никого не обманывает форма и забытые практики. О времени отказа от перемен и прогресса

* * *

Но есть и одно очень существенное различие между 20-ми и нулевыми годами. Оно расположено ровно посреди них. Это время дискуссионных и критических 10-х и самого начала 20-х, когда население страны училось быть не населением, а гражданами. В нулевые и вправду не было на горизонте каких-то альтернатив для «конца истории» — этот «конец» был повсюду, его проживали и в самих первоисточниках гражданских прав и свобод, в Европе, в USA. Да и сейчас нельзя сказать, что там его пережили и возродились. Однако тот, кто распробовал историческое на вкус, кто ощутил, что значит быть субъектом, а не подданным, — тот уже не захочет возвращаться в ряды «людей без груди», в статус покорного и приспособленного «последнего человека», сторонящегося противоречий.

Кто побывал внутри истории как ее субъект — тот уже не воспримет суверенно объявленный «конец истории» как фатум и безнадежность. Но лишь как одну из опций, которых в истории весьма немало.

*Властями РФ признана экстремистской и ликвидирована
** Принадлежит компании Meta, признанной экстремистской и запрещенной в РФ.



Автор: Роман Шалолин, кандидат философских наук

Новая газета




На развитие сайта

  • Опубликовал: vtkud
  • Календарь
  • Архив
«    Июль 2024    »
ПнВтСрЧтПтСбВс
1234567
891011121314
15161718192021
22232425262728
293031 
Июль 2024 (11)
Июнь 2024 (42)
Май 2024 (42)
Апрель 2024 (35)
Март 2024 (61)
Февраль 2024 (48)
Наши колумнисты
Андрей Дьяченко Ольга Меркулова Илья Раскин Светлана Седун Александр Суворов
У нас
Облако тегов
  • Реклама
  • Статистика
  • Яндекс.Метрика
Блогосфера
вверх